Он знает, когда надо отступить. Так что не волнуйтесь за них.
Дорама «Вера».
Эдмунд болел неделю.
Вернее, как: в горячечный бред Эль его не пустила.
Сначала уложила в кровать, сняла все мокрое, оставив лишь мерцающий компас на груди — и с пуговицами справилась на сей раз безо всякого трепета, к его веселому разочарованию — укутала единственным поношенным одеялом. Нашла в склянках свежую ивовую кору, заварила с медом. Отпаивала и пела колыбельную, поглаживая по волосам, как маленького. Чтобы самой не заклевать носом. И чтобы ему не снились кошмары.
Говорят, дорога меж двух холмов
Бродягам принадлежит.
Нитью из камня вереск пробьет
И сердцу велит дом забыть.
Эдмон счастливо улыбался, проваливаясь в вязкий сон. Зеленый плащ и солома на земляном полу грели плохо, но зато мелодия лилась, а дорога, что велела Элоди однажды забыть дом, привела сквозь вереск и буррен туда, куда следует. Всегда стоит идти, чтобы прийти куда-то, разве нет? Если стоять на месте, ничего не получится.
У старых ворот встретил я старика:
Плащ изъеден дырами лет.
Спросил он: 'Что несешь ты, дитя,
Кроме страхов в котомке своей?'
Сказал я 'Имя. И обещанье.
И мой милый дом, что мне пока еще незнаком'.
Старик кивнул и указал мне
В закат, горящий зеленым огнем:
'Дорога меж двух холмов, — шепнул, —
Заберет ненужный груз. Иди
Легко, дитя,
И честно,
И не останешься один'.
Дорога и вправду его забрала. И так легко теперь. И честно… Элоди провела подушечкой пальца по его тугой ладошке, горячей и сухой, пульсом вздрагивающей от снов и видений.
И никто не один. Достаточно было просто идти. И даже компас снова светится — тогда, когда она просто идет, и не ждет и не ищет чего-то великого. Ты всю жизнь пытаешься отпустить и бросить, а потом вдруг раз — и груз испаряется. Просто потому, что идешь.
'За выбор любой, — усмехнулся старик, —
ты платишь своею судьбой.
Холм позади и холм впереди
Будут навечно с тобой'.
Ладонь Эдмона стала дрожать все судорожнее, мокрее, он застонал, заметался, забормотал под нос…
На сей раз песня селки не сработала. Снова про драконов и огонь, и про Маргарет и Гая, ни дорога меж холмов, ни уговоры и объятия не помогали. Так что пришлось прибегнуть к крайним мерам. Сдернуть одеяло и растирать как следует остатками лунного света из его саквояжа. Молясь о том, чтобы помогло сбить горячку. Эдмон быстро очнулся, впрочем, продолжая нести всяческую ерунду, на сей раз — милым мурчанием: будто с первого поцелуя верил, что у ведьмы волшебные руки и мечтал об этом моменте, и что теперь он ее в ответ, и пусть она снимает одежду… А она ругалась, что он еще тут что-то себе воображает в таком состоянии. И что только ему все воображать, а нет, чтоб заботиться о себе, как человек! И била его по сонным шаловливым рукам, укладывая и продолжая это непростое действо.
Позже — по настоянию доктора, вернувшегося к разуму — они оба пили отвар ивовой коры, чтобы дать телам жидкость, и лежали вместе в той самой узкой кровати, обнявшись, чтобы дать телам покой. И ей не было холодно то ли потому, что он весь горячий и больной, то ли просто потому, что просто был рядом. И пахло кисловатым потом болезни, торфом из очага, их общим тимьяном и дождем. И Элоди так устала бояться, что просто заснула вместе с ним.
И они шли по дороге между двух холмов, взявшись за руки, до самого утра. Обсуждая Паре, и Бога, и морских лошадей, и призрачных всадников, их оседлавших…
Утром жар спал, оставив в докторе кашель, больную голову и мертвенно-бледную слабость. Едва она расхлопоталась у огня, зашел Эй и привел Ромашку в поводу. Еще принес немного мяса и сыра, и даже ячменный грубый хлеб. Потоптался на пороге, крякая и не зная совсем, что сказать. Элоди предложила ему овсянки, и мужчина согласился. Слабого совсем Эдмунда она кормила с ложки, запретив вставать, а Эй сидел на полу, крошил хлеб в миску с кашей и рассказывал байки об Аранских островах.
— На Инишморе нам довелось в этот раз увидеть селки. До того, как наткнулись на Оуэна.
— Селки?.. — прищурилась Элоди, а Эдмон вытянул шею во своей подушки, из-за чего жестоко раскашлялся, и каша с ложки шлепнулась ей на колени горячей плюхой. — Эдмон! — принялась оттирать ткань.
— И что… — прохрипел неугомонный доктор, совсем не заметив ее возмущения, — похожа она на Эль?
И чихнул. И закашлял, давясь слизью.
— Эдмон! — пришлось прикрикнуть снова, отложить ложку и поскорее плеснуть ему отвара. — Тебе молчать надо!
И он кашлял и пил, и Оуэн терпеливо ждал, пока откашляется, и пока она его напоит, и невозмутимо жевал свою кашу. А потом подмигнул:
— А ты ее и спроси. Может, она того — пока ты спишь, к нам и приплывала, доктор, — подмигнул Эй любопытному глазу больного.
Вот мальчишки, в самом деле. Элоди всплеснула руками, заявила, что тогда она пойдет доить и поить Ромашку, а эти двое вовсе не смутились и давай дальше болтать. Ладно уж. Доктор не станет себя загонять насмерть — знает, когда выставить этого друга. Но безумец какой! Сладу нет. В могилу ее сведет!
— В первую ночь это и случилось.
— О, в ту ночь она точно была со мной. Я видел.
А она застыла за стенкой и слушала, краснея. Первая ночь — это когда играли в пабе драконью джигу. Это когда все началось. Или оно началось раньше, а тогда просто… прорвало. Он снял с нее платье, она с него — рубашку. И… да, он растирал ее, чтоб не заболела, точно так же, как она теперь…
Мечтал о ее «волшебных руках». Ненормальный. Полоумный доктор… А сегодня ночью это он требовал, чтобы она сняла одежду и безуспешно размахивал руками. По усталому телу, так и не пришедшему еще в себя, разливалась волна нежности, перемежаясь с веселым хрюканьем знакомым мотивом:
А он нес имя и обещанье,
И свой милый дом, что ему пока незнаком.
Кивнув с улыбкой, указал я
В закат, горящий зеленым огнем:
'Дорога меж двух холмов, — шепнул, —
Заберет ненужный груз.
— Прямо всю ночь⁈. Ого, доктор!
— Нет, ты не так понял… — и снова жуткий кашель. — Я ее довел до дома, укутал в шкуру… — Эдмон замер, будто громом пораженный, — и оставил, пока не проснется, снаружи мерз…
— Вот! Видишь! Это перед рассветом и было. Туман лёг — носа не видать. И вот сидим мы у огня на берегу, дубнем, ждем, как развиднеется, и лодки можно будет вывести, и тут Лиам и говорит: «Глядите».
— И что?
Он снаружи мерз. Милый, бедняжка… «Я не железный»… Чтобы ее не тронуть, такую безудержную. Элоди заткнула рот кулаком, чтобы не выдать свое присутствие неуместным писком умиления и стыда.
— А ничего. Тюлени вышли на камни. Штук пять. И один — белый, как пена. Лиам говорит: «Сейчас шкуру сбросит — и пойдёт плясать». А Падди давай за камень прятаться: «Я её шкуру спрячу — будет у меня жена-селки».
Эй грустно хмыкнул. Падди⁈ Ну дает.
— Будто ему Грания бы позволила… А теперь что?..
— Что? — прохрипел Эдмон из подушки.
— Ох, доктор, совсем тебя горячка за ночь съела? Не помнишь ничего… Ну что — белый тюлень посмотрел на Падди пристально и ушёл в воду. И все остальные за ним. Как и не было. Лиам сказал: «Видал? Она умнее тебя, Падди. Знает, от кого держаться подальше». А теперь вона как все вышло, будто и вправду знала селки…
Эдмон снова раскашлялся, и Эй что-то бормоча, начал его поить. Элоди вздохнула и захромала в хлев. С жизнью часто ничего нельзя поделать. Ничего, кроме того, как мы на нее смотрим и что замечаем и какой дорогой идем.
На деле, это они оба болели неделю. Потому что он тоже строго осматривал ее швы каждое утро и вечер, следил, чтобы жена спала побольше и не прыгала «на своей ноге, знаю я тебя, ведьма», и чтобы голову берегла. Но все же втихаря Элоди успела съездить на Ромашке к дому на клифе, привезти прялку, и мед с воском, и перегонный куб, и второй чудесный сапожок. И, конечно, Бесенка. И шкуры. И светящиеся камни с потолка, которые так ему нравились.
Пчелы уже вовсю летали над примулами, но перевозить ульи смысла не виделось. Дни стояли солнечные.
И в один из таких дней, когда Эдмон уже поправился настолько, что отмерял овсянку для завтрака аптекарской склянкой, пока она катала воск на свечной фитиль, напевая под нос одну из баллад, что так ему полюбились, Бесенок под столом пытался улучить момент стащить запеченную вчера с травами вырезку, а во дворе «Забияки Маргарет» раздался глухой стук деревяшки о землю, перемежаемый с шагами.
Это явно не Эй, что повадился ходить на завтраки и докладывать о состоянии больных, и рассказывать байки, и приносить мясо.
— Оуэн, — понял Эдмунд. — Оуэн смог встать.
В дверь постучали.
Простуда среди докторов заслуженно считалась одной из самых паскудных болезней. От нее можно было умереть, а можно было выздороветь за неделю, отделавшись соплями. То ли всему ответом компас Эль, то ли ее песни селки — окажись она ею, Эдмунд не удивился бы уже, вот так пагубное влияние ирландских земель на ученый ум — то ли ведьмины волшебные руки. Или просто доктору Хейлу повезло.
С женой и по жизни. Как везет дуракам, говорят.
Они каждый день ссорились по поводу места постоянного жительства — «Забияка Маргарет» или дом на краю света? Эдмунд выступал за дом на клифе: его волшебство и удаленность, родное для Эль место. Эль же возражала, что доктору негоже жить в недосягаемости, как ведьме. К тому же, спать на кровати, даже узкой, лучше, чем на полу или алтаре. И никаких сквозняков из подземного хода или гнилушек, что не дают заснуть призрачным светом. И куда он станет ставить своего Гарвея, и травник Герарда, и еще — она закажет ему трактаты Паре, и кто там говорил про пользу ванн? А еще она непременно должна записать рецепты настоек, потому что теперь память уже не та: столько человеческого надо в ней удержать, что ведьмовское забывается.
А тут есть книжный шкаф, и стол. Ромашке, опять же, травы раздолье. И что он думает о паре овечек? Она ведь теперь прясть умеет — пусть только посмотрит! Эй принес ей немного шерсти от Грании, и вот уже небольшой клубок скатался, уже не как кишки на колбасу… Может, однажды хватит и на аранский свитер! Она непременно научится вязать вот эти косы, потому что в них вплетают нить жизни, а с его отношением к этой самой жизни такая предосторожность не помешает.
У ведьмы было идей не меньше, чем у него самого. И это было так мило. Тем более, что ведьмин дом он ради ее же блага хотел сохранить. А она… рвалась в люди. Сохраняя ту самую Эль, которую он полюбил на волшебном клифе, когда она пела катарский гимн. Или когда громко отказывалась от помощи и называла себя богиней?..
А кровать как из Энниса обещанную туда допрешь через буррен? И если следующий сборщик ренты окажется не таким понимающим, как Джонатан Ривз, то как они станут отчитываться за дом на клифе, где есть подземный тоннель фейри? А «Забияку Маргарет» ты купил. Так что здесь живем — и баста.
К тому же, говорила она, если они продолжат в том же духе, придется мастерить колыбельку. А где ее держать в доме на клифе?.. В пещере призрачных всадников или контрабандистов? О чем он, как доктор и будущий отец, думает?
На том доводе Эдмунд так и застыл с открытым ртом. Он и мужем-то становиться не чаял, а уж отцом… И что-то затрепетало внутри такое неповторимое, и он даже потянулся к животу ведьмы, будто за одну неделю что-то могло случиться…
Могло, конечно, но люди так быстро о том не знают, даже если они — доктора Хейлы.
Ведьма со смехом вывернулась и, показав язык, заявила, что отнимет докторскую лицензию у него, если он считает, что может что-то услышать так быстро. И казалась довольной, как Бесенок, что регулярно по-тихому жрал сливки и отращивал брюшко.
Она будет хорошей матерью. Надо купить кровать. И колыбельку. Он сам строгать пока не умеет… Бог мой, всего лишь две с половиной недели в Ирландии прошло…
Из новостей, приносимых Эем, радовало, что Падди уже может сидеть в кровати, говорить — пусть вяло и одной стороной рта, но зато осмысленно. Солдаты отвезли капитана в Лимерик вместе с новостью о мертвом тори, а Ривз и Уэллс уехали на север. В башне Дунагоре снова было пусто, и лишь вороны.
Галку, вернувшуюся на насест, они выкуривали с Эль вместе и перепачкались сажей до того, что дождевая бочка снова пошла в ход. На сей раз они втирали друг другу в волосы масло дикого шиповника, а Бесенок ловил пузыри лапой и громко орал, если его обрызгать.
Отвар из дикого шиповника тоже был изумительно вкусен и полезен для здоровья.
Никогда он не болел так весело и хорошо. Он был бы готов простужаться вечно.
Но идиллию медовой недели прервали Оуэн и Мойра, появившись рука об руку на пороге «Забияки». Как раз, пока Эль мурчала свою замечательную песенку:
Годы шли, стал камнем путь,
А волосы как снег.
И у ворот я повстречал
Мальчишку моих прежних лет.
Спросил он меня, что несу я с собой
Под грузом немощных лет.
Руку его положил я на грудь
И сказал: «Сто дорог» в ответ.
Ну, как рука об руку. Предполагалось, очевидно, что она его, одноногого на деревяшке и подозрительно чисто выбритого, поддерживает.