Страх — наш самый большой враг. А надежда — лучшее оружие от этой хвори.

к/ф «Королевская милость», 1995.

— Спасибо за все, мистер Ривз.

Они прощались со сборщиком налогов уже в сумерках — по сравнению с зимой в конце марта они довольно поздние.

Чиновник задержался помочь: у Оуэна от падения разошлись швы, и уродливую, едва начавшую затягиваться культю следовало жестоко промыть, местами прижечь, зашить и перевязать. Эй видел плохо, у Мойры тряслись руки, Грания не отходила от мужа.

Им занялся Эдмунд — уложить на бок, не дать захлебнуться слюной, укутать, компресс, поить, считать пульс… Апопллексический удар: левая часть тела фермера оказалась обездвижена в одно мгновение, и теперь он лежал мертвенно бледный, речь сделалась бессвязной и вялой. Грания рыдала и причитала, забыв о метле, чужаке на кухне и безопасности фермы.

Говорила, что это проклятие ведьмы и будь сама ведьма проклята. За то, что принесла беду в Дулайн. И никто не опровергал этот абсурд. Потому что были вещи более важные и срочные.

Так пролетел весь день. Заплаканные женщины и задумчивый Эй оставались с ранеными наверху, а совершенно вымотанные Ривз, Эдмон и Элоди, закончив работу, без лишних слов прикончили последние креспели внизу.

И теперь вышли на двор, к дороге, где дожидались застоявшиеся кони.

Океан расшумелся, снова накрапывал дождь, с холмов долетали обрывки промозглого ветра, и тогда особенно ощущался под волосами бритый затылок: зябким холодком. Квадрат света из окошка на чердаке одиноко и неровно падал в траву.

Все, на что оставались силы — это видеть, слышать, ощущать. Держаться за локоть Эдмона, а ему — держать ее.

— Джонатан, — пожал протянутую правую руку Эдмона Ривз. — Зовите меня Джонатан.

Лучше бы им никогда не довелось его снова звать. Джонатаном ли, Ривзом ли, сборщиком ли ренты.

Слишком он был… скользкий. Непредсказуемый, пугающий. Ривз, конечно, процитировал прекрасное стихотворение про остров, и даже поступил в согласии с ним — остался. Мало того — она работала с ним бок о бок над…

Элоди Хейл зажмурилась и потрясла головой. Страшно подумать, над чем. После сожженной в огне ноги она надеялась, что больше не увидит ничего подобного. Повезло, что Ривз был когда-то военным и умел шить раны, да и бесстрастно прижигать ампутированные конечности ему тоже приходилось. Ей оставалось лишь обезболить, как в прошлый раз, пусть и нельзя было петь гимн вслух. Ривз действительно пригодился и действительно не сделал ничего предосудительного ни сейчас, ни — на деле — тогда. Но…

Но Элоди Ривзу не доверяла, ни на йоту. И предпочла бы держаться подальше.

Англичанин с трудом взгромоздился на коня. И хохотнул чему-то своему, качая головой. Конь даже всхрапнул, загарцевал под всадником по слякоти, и брызги полетели ей на подол, Эдмону на колени и сапоги.

— Меткое они дали вам прозвище, Хейл. «Полоумный доктор». Полоумный доктор и французская ведьма — кто еще смог бы засесть в сердцах этих диких ирландцев? Признаюсь, я не слишком верил, пока не увидел. Этот день останется в моей памяти навсегда.

Он приложил руку к груди и не то насмешливо, не то светски поклонился, сверкая зубами.

Элоди внутренне лениво возмутилась. Где ж они засели в сердцах? Им бы «траву под ногами подожгли», если бы не случившаяся трагедия.

А пока она елозила больной ногой в повязке по этой самой пушистой, как шерсть Бесенка, траве. И наслаждалась непромокаемым сапожком на второй. Совсем сухо внутри. И так от того хорошо.

— Если решите сделать этот день достоянием общественности, передайте мой поклон королю, — усмехнулся Эдмон, уютно согревая ее правый бок своим левым. — Он станет смеяться, полагаю. А станет смеяться — не будет карать.

— Вы отлично постигли науку придворной жизни, — не то похвалил, не то подшутил Джонатан Ривз. — Будь дураком — и никто тебя не тронет.

— Как видите — тронули. Иначе я не оказался бы здесь.

— Признайтесь, Хейл, вы ведь этому только рады, — Ривз коснулся полы шляпы, глянул Элоди в глаза снова тем самым пронизывающим взглядом и ощерил зубы в улыбке: — Вы нашли здесь жену. До встречи, миссис Хейл, — он пришпорил своего коня и сорвался с места.

— Надеюсь, ее не случится, — прошептала Элоди вслед растворяющемуся в сумеречном дожде чиновнику. — Думаешь, он винит себя? Ведь если бы он не пришел…

Эдмон посмотрел на жену, потом в спину Ривзу и в круп его коню, коротко и устало расхохотался:

— Он⁈. Не-ет, уж точно не Джонатан Ривз! — и через мгновение спросил осторожно: — А что… насчет тебя?

Даже робко. И Элоди удивилась. Что ей даже не пришло в голову верить в обвинения отчаявшейся Грании Падди. Прислушалась к ощущениям и, пораженная, отвечала:

— Нет.

— Я очень надеялся на это, — сказал он совершенно серьезно, глаза в глаза. — Почему ты поверила, что прокляла Грейвза, но насчет Падди — нет?

Она задумалась.

— Наверное… На сей раз я не была в ярости. Вернее, пожалуй, немного… Но не из-за них. А из-за того, что оно в мире вот так… Ривз в состоянии цитировать такие стихи, но не защитит слабого, когда может. Падди — отличный парень, но злость застилает ему глаза, и тогда он готов убивать… Так не должно быть, понимаешь? Что, если бедная Грания теперь останется вдовой? Это ведь тоже несправедливо. У нее остался только Падди.

Доктор ее обнял и устроил свой подбородок на ее макушку.

— Мир в принципе несправедлив и жесток, Эль. Ты же знаешь.

— Это ужасно, конечно, но… я не желала им этого. Я очень не желала им этого. Капитану правда пожелала, но им — нет… — Эль вздохнула и потеребила его рукав. — Что с ними будет, Эдмон?

— Оуэн встанет. Если перестанет строить героя перед Мойрой. Даже, возможно, в обещанный тобой Дермоту срок. А Падди… насчет Падди — все в руках небес. В любом случае… резать коров он уже не сможет. Надо же… обещание лечить его до самой смерти приобретает совсем другой оттенок теперь.

Эдмунд устало провел рукой по лбу, с наслаждением подставил лицо навстречу холодным брызгам измороси.

Обратно на ферму идти не хотелось. Элоди последовала его примеру. В сером сумраке, причудливо подсвеченном окошком чердака, дождь казался теми нитками из песни про Полуночный рынок.

Там можно продать все свои печали, потому что их так тяжело носить. Да и не нужно…

Отряхнулись и живем дальше. Налегке.

— А ты? Кажется, ты впервые за долгое время не боишься смерти пациента, — поймала она губами пару освежающих капель, мелких и сыпких, как пыль.

Мягких, как ее волосы. Она усмехнулась, а Эдмон будто бы тоже удивился.

— Наверно… ты права. Странно… Я бы хотел… чтобы Падди жил. Но признаю, что это не в моей власти и… впервые со времен чумы мне с этим спокойно.

Им спокойно с тем, что они не боги, а люди. Как хорошо.

— Я так рада, Эдмон. Так рада…

Они просто стояли и позволяли ленивому дождю умыть их лица от всего, что они не должны нести. Страхи — вот наши самые большие и сильные враги. Перед тем, что было, чего не было, что будет и чего не будет.

Как глупо. Как по-человечески.

* * *

— Я поняла… — сказала Элоди, совсем мокрая и взъерошенная теперь, — наверно, я пойму это еще не один раз, и снова будто впервые… Держаться отшельником — к несчастью, но и себя забывать… негоже. А услышать собственный голос среди толпы — непросто. Но необходимо, или… став своим, ты потеряешь себя.

— Может, это и не собственный голос, а нечто большее? — спросил Эдмон и потянул ее прочь. — Переночуем в «Забияке» сегодня? Далеко до клифов идти, и я ног не чую.

— Нечто большее?..

Скрипнули петли окна наверху, квадрат света дернулся. Эдмон открыл глаза и обернулся. С чердака махал Эй о’Бриан.

— Доктор! — приглушенно позвал ирландец. — Это вы?

Эдмунд напрягся, не отпуская локтя хромой жены.

— Что-то с Падди?

— Без изменений. Но, доктор Хейл. Спасибо тебе. Что не бросил его.

Эдмунд опустил взгляд на Эль. Она улыбалась, глядя на него, и дождь стекал по ее лицу.

— Молодец мой доктор Хейл, — прошептала ведьма с гордостью.

— И вам, миссис Хейл. Двойное «Э». Спасибо вам обоим.

А затем Эй закрыл окошко. Задул свечу. И квадрат света в траве исчез.

Эдмунд только теперь и выдохнул. Почесал затылок.

— Неожиданно…

— Да почему же. Ты нравишься Эю с самого своего первого дня, — усмехнулась Эль. — Наверно, хотя бы он бы траву под нашими ногами жечь не стал, но я рада, что нам не нужно проверять… А у тебя в «Забияке» есть лунный свет?

И они побрели вперед. Он бы подхватил ее на руки — потому что не дело ей босой ноге в повязке ступать в эту жижу, но сил даже брести хватало с трудом. Так что он просто прижимал локоть крепче.

— Он у меня есть и в сумке. Немного, правда.

— Так зачем нам тогда в «Забияку»? — спросила Эль. — Давай сюда.

Он остановился, недоумевая. Ведьма рассмеялась. Пьяница она, а не ведьма.

— Да я шучу! Правда. Пойдем, мой доктор Хейл, ты совсем устал.

И они прошли еще немного. До того самого куста, за которым прятались прежде. Дождь, ветер, зябко. В «Забияке» огонь давно не разводили. И сил нет никаких… Нет, чтобы взять коня… Но за ним далеко возвращаться. И Ромашка осталась…

Прямо таки знобит. Может, и вправду лунного света выпить? Замок Дунагоре светится окошком в башне. Там сидят их враги, которые и не враги будто. Так. Люди. Со своими правдами и неправдами. Как они.

— Если бы я слушал себя, Эль… Грейвз был бы мертв и на зубоскала Ривза… я бы тоже поднял руку, когда он смеялся и подначивал ребят. Дурак. Я этого хотел. Всем сердцем. Поэтому нет: слушать свое сердце — это не самое правильное, что может делать человек. Не делай этого.

А дом где-то на пол-пути туда. Так далеко. Эдмунд стиснул зубы и не стал останавливаться.

— А кто… не хотел? — спросила Элоди тихо, задумчиво натягивая волосы на его запястье и отпуская. — Поднять руку на дураков, которым все равно?

Маленькая отважная ведьма не сдавалась и хромала вперед рядом.

— Может быть, Бог. Не знаю. Я не богослов.

— Брось, Эдмон… чтобы говорить о Боге вовсе не надо быть богословом. Думаю… он рад, если мы это делаем.

Она положила голову ему на плечо. Идти приходилось медленно, чтобы это было возможно, и обнимать ее за талию, чтобы не упала. И пусть хотелось спать, и пусть трясло, но такой прогулке он позволил бы не кончаться до самой смерти.

Просто идти вместе и говорить. Без солдат, обязательств, ненависти, страхов…

— Знаешь, — засмеялся он, вычвакивая сапог из грязи в очередной раз, — после нашей первой встречи я примерно так и думал о твоих делах с Богом.

— Как?

— Что ты — не про мрачные церкви. Что Бог для тебя — это небо и клиф, а не латынь и проповедь.

Элоди помолчала. Они шли и шли, и горка оказывалась не такой уж и страшной. Голова жены по-прежнему покоилась на плече, и будто и не так тяжело. Или это дождь все смывает. И падающая темнота ночи.

— Ты знаешь, кто такие катары? — спросила она ни с того, ни с сего.

— Слышал, их называли еретиками?

Эдмунд был осторожен в ответе. К тому же, строго выражаясь, он и сам стал еретиком, проехавшись рядом с коровой, обвешенной гнилушками и объявив себя фейри. Или после той же ночи с драконьей джигой. Это вообще растяжимое понятие — «еретик».

Скорее нажитое догмами церкви, чем словами Писаний. А церковь… Может, он и не задумывался бы о ней и не замечал всяких Уэллсов, подобно Джонатану Ривзу, если бы не женился на католичке. И теперь он бы в нее ни ногой. Даже из уважения.

Точно еретик.

— Там, где я родилась… Деревня при замке Каркассон… замок в прошлом вынуждены и были сдать католикам последние альбигойцы. Нам в детстве казалось таким дерзким и отважным представлять себя ими. Лазить на стены, да и на коровах скакать по холмам, — она засмеялась воспоминаниям.

Да, скакать на корове она умеет. И в этом и вправду есть нечто языческое.

— А бабки нам кричали: «Язычники!.. Нельзя играть с Богом!» И драли уши. А теперь я кто? Как есть язычница… хотя и враг-католичка для того же Уэллса и Ривза. Да какая там католичка?.. Ведь меня хотели казнить за ведьмовство, даже если оно не настоящее?

Да попробовали бы они ее казнить! Эдмон сжал ее руку сильнее и поцеловал куда-то в промокшую повязку на спутанных волосах.

— Мойра говорит, Богу все одно… Не знаю. Он же не может совсем не иметь мнения, да? И правда — только что-то одно. Но именно пока я была ведьмой… Мне кажется, будто бы я прямо-таки узнала, что он думает. Бог, я имею в виду. Почувствовала. Странно, да? Среди людей и собственных чувств сложно услышать, в соборе, где говорят красиво и непонятно, но если рядом океан, небо, трава… В тихом ветре — будто его голос, когда он гладит по щекам и шепчет «все будет хорошо». Думаешь, я еретик?.. Как катары? Или как фейри?

Эдмунд вздохнул. Он верил в науку. В доброе начало. Бог для него был скорее некой силой, движущей законы, которые еще предстоит открыть. Устроителем порядка. Но вряд ли кем-то, кто говорит в ветре. Или сидит в камнях. Или имеет мнение.

— Не знаю, свет мой Эль. Я не уверен, что Богу есть дело до того, еретик ты, фейри или католичка.

— Как ты можешь говорить такое⁈ — живо возмутилась Эль. — Ты его спрашивал?

— А ты?

— Спрашивала. Тысячу раз!

— И что он тебе сказал?

— Я… не знаю. Он прислал мне тебя. И ты мне сказал. Что я человек, который заслуживает жить. А значит — и он думает так же. Ему точно есть дело, просто… просто мы не все знаем. Может, он хочет, чтоб мы были протестантами. Или фейри. Или кем-то, кого пока не существует. Может, он позже скажет. Но все это без смысла, если мы не умеем слышать его ветер.

Он тихо засмеялся и остановился. Недалеко. Уже видно плетень, и вот он — каменный мостик через ручей, где он впервые промочил сапоги, когда догонял Ромашку.

На самом деле — он сказал ей то же самое. Нет смысла судить о том, что нам только предстоит узнать. Если мы судим, то растим ненависть, страх, гордость. К себе ли, к другим ли. А если надеемся… Это лекарство. Мы ведь тогда свободны.

Как ветер — вот точно. И слышим то, что больше нашего собственного голоса. Того, которому, возможно, и правда не все равно. Раз уж Он это все создал, то он ведь и часть себя оставил в своем творении. Как любой творец. И в нас тоже. В этом голосе, который вроде и наш, но вроде и… больше нашего?

А наше дело — искать эти части. И, может быть, найти.

Пусть судит он. Возможно, Эль права. Возможно, он это делает. Где-то там, так, как считает нужным или в то время, которое посчитает нужным, не так, как мы видим. И не сказал никому пока. И велел надеяться. И уважать то, чего не знаем. И оставить ему то, что нам не принадлежит. И это для Него важнее. Чтобы мы делали так и ничего не боялись.

Взял ее руки в свои. Сжал, дождался, пока ведьма посмотрит ему в лицо. Забеспокоится, начнет прищуриваться.

— Я же не сказал тебе и ты не знаешь.

Она перестала дышать.

— О чем?.. Кто-то еще заболел? Пострадал? Или… или ты отлучен от церкви? Или… застрелил священника?.. И поэтому?..

Смешная. Он не выдержал и расхохотался.

— Не тяни! — возмутилась ведьма.

— Я и правда тянул слишком долго, душа моя Эль. Совсем забыл, а это так важно. Я тебя люблю.

Она нахмурилась. Подбоченилась.

— И?..

— И ничего. Я же не говорил тебе. Что люблю.

— Ты… О чем?.. Зачем…

— Да низачем. Просто сказать. Люблю я тебя, Эль. Слышишь? Люблю и все тут. Я же не говорил.

Она умолкла. А потом воскликнула, и он едва не словил кулаком под дых:

— Зачем так пугать⁈

Ведьма передумала на пол-дороги кулака и бросилась ему на шею со счастливым смехом. Доктор покачнулся, но удержал их обоих.

— Полоумный сасанах, ну кто так в любви признается⁈. Что мне с тобой делать?

— Любить в ответ. И спать уложить. Я вот-вот упаду в грязь, ведьма моя Эль. И ты меня из нее не вытащишь со своей ногой. Рад, что тебе лучше.

— Да я тебя со дна океана вытащу, доктор ты мой любимый… — захихикала она и подставила плечо. — Думал, я не знаю, что любишь, вот дурачок… Конечно, знаю.

— Давно?

— Всегда, — она легонько щелкнула его по носу. — А я сегодня училась прясть. И наконец начало получаться, представляешь? Ну, смотри — совсем чуточка осталась. Я дойду. Опирайся. Темно совсем, давай компас засветим…

— Так он не работает…

— На тебе работает.

Она нащупала его под камзолом, и стало тепло.

— Ты же горячий совсем! Снова простудился? Давно? И молчал⁈.

Вытащила компас, и тот послушно вспыхнул фонарем, осветил дорогу. И спасительный проклятый дом. Совсем близко.

— Смотри! — ухмыльнулся Эдмунд. — Светится. А ты боялась, что он от тебя отказался.

— Я боюсь, что ты снова будешь гореть в лихорадке, и я ничего не смогу сделать. Мы же не у дольмена и не в пещере. Ох, доктор ты мой сумасшедший, ну что же ты…

— Может, на сей раз тебе повезет с пуговицами, — совсем уж глупо пошутил он в ответ.

Ну, вообще — он все решил, все проблемы устранил, не спал сутки, так что ничего удивительного и предосудительного… У них впереди надежда на что-то хорошее. На Бога, может быть. На то, что ненависти не будет. А будет любовь. Которая даже Ривза впечатлила и заставила завидовать.

— И шкур тюленьих у тебя там нет, сасанах, — бранилась Элоди. — Только лунный свет в сумке таскаешь. Ну что за беспечность! Во что тебя заворачивать? Чем лечить?

А ему как с гуся вода. Да с него всюду вода. И с неба вода. И с нее тоже. Хорошо…

— Зато бочка есть… Для ванны. И ты.

Самое главное.

* * *