Я вижу, как она горит в ваших глазах —
Ненависть.
Она приносит несчастье, и я ненавижу
Ненависть.
мюзикл «Ромео и Джульетта», 2001.
Элоди вскрикнула одновременно с Мойрой. И выпустила из ладони светящийся на груди Эдмона теплый компас.
Падди и Эй вскочили на ноги. Оуэн тоже было вскочил и даже удержался браво за стол, но Мойра вовремя потянула его обратно сесть. Тори грохнулся на табурет, и тот глухо скрипнул.
— Кого ты привел, треклятый сасанах⁈ — взревел хозяин дома, а его жена, уже сбросив лепешки в тарелку, застыла грозным изваянием со сковородкой у руках вместо метлы.
Элоди всем прижавшимся к мужу существом слышала, как глухо ударилось под ее рукой его докторское сердце. Замерло, п потом забилось часто-часто и совершенно неровно, в такт треску огня.
— Я же просил вас подождать, мистер Ривз, — процедил Эдмон сквозь зубы, даже не обернувшись.
Он дрожал и клокотал, что внутри, что снаружи. И Эль, пусть и было страшно, хотелось быть в состоянии забрать из него этот ужас ли, гнев ли, бессилие ли… И она только прижалась сильнее, обнимая, жмурясь, чтобы… чтобы он смог, что бы он ни задумал… А она отдаст все, что в ней есть, только бы получилось.
— А я, знаете ли, не люблю ждать, — сделал Ривз вольготный шаг вперед, но наткнулся на чету Падди и раскаленную сковородку, выставленную навстречу. — И узнал весьма интересные истории о местных краях…
— Он знает слишком много, — пророкотал Эй о’Бриан.
— Ребята, не трогайте его… — вытянул руку вперед Эдмон. — Мы договорились…
— А ты вообще молчи! — рявкнула Грания. — Каждый сасанах приносит беду в наши края!
— Ради мира…
— Ради мира⁈ — взорвался на сей раз со стула Оуэн, еще и кулаком по столу пригрел. — А это — мир⁈. Что это за мир, где народ Эри должен скрываться или смотреть угнетателям в рот⁈.
— Вы не понимаете, — горячо заговорил Эдмон, выступая вперед и легонько отодвигая ее себе за спину, — если вы попытаетесь причинить вред мистеру Ривзу — весь Дулайн окажется в опасности. Король обратит на него внимание, и это — куда хуже.
— Полагаю, что да, — довольно протянула эта белобрысая лиса, собирающая налоги.
Когда Грейвз попытался ею воспользоваться, когда он же и преподобный орали ее повесить и когда сажали в башню, Ривз не стал им мешать!..
Он смотрел и будто не видел. Ему было плевать на ее слезы, на слезы Мойры, на слезы всех, кого тащили в сарай во все эти годы, всех, у кого забирали дома и обрекали на голод, всех…
Да чтобы ему сейчас же сковородкой размозжили череп! А она возьмет все на себя. Грейвз ведь тоже, коли жив, так просто дела не оставит. Раз станет болтать о ведьме и ее проклятиях на пару с Уилли — так хоть за дело…
Эль стиснула зубы, и судорога ярости пробежала по телу от самого горла до стиснутых кулаков и подвернутой лодыжки. Из-за этих мерзавцев подвернутой! Она открыла рот, чтобы выплюнуть, что таких, как Ривз, ожидает самый страшный судный день, и капитан Грейвз как никто другой это подтвердит.
— С четырьмя солдатами и священником в башне Дулайн уж разберется, — закричал красный как сама кровь Падди, — лучше мы их спалим, чем они нас!
Элоди дернулась вперед, но оступилась на больную ногу, и тогда Эдмон сжал ее локоть и не пустил, поддержал. Ведьма… если она вмешается, то снова будет ведьмой. Станет плакать в хлеву, только будет поздно.
Потому что за теми, с кем разберутся, придут новые. И их будет больше.
И еще потому, что убийство — это не решение, и это куда хуже ведьмовства. Она же это всегда знала. И порицала совсем недавно Дулайн за ненависть, а сама…
А сама — тоже человек. Которому чувства свойственны, светлые и темные. Главное — что ты с ними сделаешь, это и ответ на вопрос «какой ты человек».
Не ей судить и мстить.
Так что Эль снова прижалась к мужу, натянутому как струна. На сей раз — со спины. Он знает, что делает. Так что пусть… делает.
И сердце- тыгыдык-тыгыдык-тыгыдык… И океан шумит со двора, гогочут гуси и мычит где-то в хлеву Ромашка или одна из ее сестер, и торф прогорает с треском в печи.
Тыгыдык-тыгыдык-тыгыдык.
Грания вдруг опустила сковородку.
— А знаете — забирайте его, мистер Ривз! Вот этого тори, — и она ткнула в опешившего Оуэна. — Это он во всем виноват, а мужики мои… сердобольные слишком.
— Грания! — вскочила с гневным криком Мойра.
— А что? Этот сасанах и так слышал, кто твой тори такой.
— Он не мой! Он…
Мойрин покраснела. Падди кусал губы и крутил кулаки.
Ривз миролюбиво выставил вперед пустые ладони.
— Господа, я всего лишь попросил у вас поделиться завтраком. А мир… — он легко подхватил опрокинутый кем-то в суете табурет, оседлал его и уставился на одноногого тори, — как вы его себе представляете, Оуэн? Верно ведь? Оуэн, из Коннемары?
— Ч-что?..
Удивился не только Оуэн, впрочем. Такого от сборщика ренты никто не ожидал. Что поведет себя так, будто он тут — свой. Как они все.
Какими совсем недавно — не были.
— Ну, вот представьте, что вы на суде, — предложил Ривз, стягивая с тарелки Эдмона блин и надкусывая. — Выскажите ваши доводы. А я послушаю.
— Ты нам не судья, пес!
Эй молча сплюнул на пол, поддерживая товарищей по духу. Элоди и Эдмон, не сговариваясь, проследили траекторию плевка в солому и землю.
Да — они прошли путь от «чужих» до «своих» в Дулайне, но, сделавшись «своим», так легко забыть, кто ты на самом деле. И распалить в себе ненависть, которая на деле — не твоя.
Это они ненавидят англичан. Не Элоди. Элоди ненавидит зло, но не людей. Людей она никогда не ненавидела. Она… она всегда стремилась их понимать, помогать, договариваться. Даже когда они были неправы.
Даже если оправдывать их было преступлением. Ее не касались их дела. Она — не Создатель. И даже не буррен.
Как же кружится голова. Она ненавидит ненависть. И ненавидит, что была так близко к тому… чтобы ненавидеть.
Грания не то скрипнула зубами, не то тихонько всхлипнула. И, отставив сковородку на стол, схватила метлу и бросилась во двор. Наверное, почувствовала то же самое…
— К сожалению, в некотором роде — судья, — пожал Ривз плечами. — Видите ли — я прислан на ваши земли, чтобы разведать и доложить при дворе обстановку в дикой Ирландии. Так что мне пригодятся взгляды каждой из сторон. Доктор? Что ж вы не идете есть? И представьте меня вашей красавице-жене, как следует, будьте добры. Она утверждала, что ее зовут Лотта Мур, которая вас знать не знает. Но французские блины печет отменные.
Эль никогда не была так близка к обмороку, как в тот момент, когда эти стальные глаза глянули на нее так остро и коротко, словно пронзили грудь клинком с одного выпада. Со всеми ее ненавистями к ненависти, страхами, жаждами и надеждами быть человеком. Ведьма малодушно схватилась за мужнин рукав.
Когда люди умирали на улицах от чумы как мухи, и он мог лишь сваливать тела в кучи, чтобы сжечь, потому что ничего уже нельзя было сделать, когда они с Гаем в этих уродливых масках несли больным очередные микстуры по опустевшим дворцовым коридорам, понимая, что все, что в их силах — это лишь облегчить их мучения, когда он держал руку Гая, когда горел дом Маргарет, а он не успел именно потому, что сидел у постели угасающего друга и узнал о пожаре слишком поздно…
Он чувствовал то же самое.
Бессилие.
Что бы ты ни делал, все идет своим чередом, и исправить ничего нельзя. Ненависть — она сильнее добрых намерений, так же, как чума и огонь — его снадобий.
Все, что он смог сделать — это удержать дрожащую от гнева Эль. Что бы она ни сделала под влиянием ненависти, которая перекидывается между людьми, подобно заразе, она потом пожалеет. И станет безутешно рыдать и твердить о проклятии камней. Потому что она не такая.
А Джонатан Ривз, словно и не догадываясь, какой огонь он разжег в сердцах этих людей своим появлением, хвалит блины Элоди.
Он бессилен, но все, что ему остается, все, что ему всегда оставалось — это идти дальше и скрывать, насколько плохо на душе. И погладить ее дрожащие пальцы на собственном локте.
— Вот как, — потому ответил он в тон Ривзу с самой что ни на есть светской улыбкой, — вы попробовали их первым, Ривз, и я вовсе не уверен, что прощу вам подобное. Мою жену зовут Элоди Хейл — вы же видели нашу запись о браке, не мелите чепухи.
Элоди издала тихое восклицание, когда он подхватил ее за талию, чтобы помочь добраться до стола мимо Падди. Блины пахли ею — молоком и медом, солью и тимьяном — а она пахла блинами. Тимьяном и солью, молоком и медом.
Почему мир не может быть так прост.
— Ты с ума сошел, — успела Эль шепнуть, — они не простят.
Эдмунд горько усмехнулся ей в ухо:
— Похоже, такая у меня судьба. Полоумного доктора.
Возможно, она что-то такое учуяла, потому что, отстранившись, внимательно заглянула ему в лицо и прищурилась. Эдмунд улыбнулся, насколько мог, жизнерадостно, и чмокнул жену в щеку, перепачканную мукой.
— Мистер Ривз умолял меня попробовать твоей стряпни, милая Эль. И теперь — хватает ее первым! Подумай только!
— Ох, не преувеличивайте, доктор! — расхохотался Ривз. — Вот, берите, пока я не сожрал все то, что заботливо отложила вам жена. Очарован, миссис Хейл, — кивнул чиновник ведьме.
— Хотела бы я сказать то же самое в нашу первую встречу, — ядовито парировала Эль. — Или вторую.
— Хотел бы я сказать, что мне дико жаль, но я не гуманист, миссис Хейл. А реалист и прагматик. Так что вы скажете в защиту вашей деятельности, Оуэн из Коннемары?
Глаза Оуэна нехорошо потемнели, а кулак взбешенного Падди опустился прямо в дюйме от виска Ривза на стол.
— Надоело! Мало тебе моих денег, кровью выстраданных, королевский пес⁈. Развалился, будто свой, и беседы ведет!
— Не трогай его, Падди, — посоветовал Эй, снова затягиваясь трубкой и пуская колечко дыма аккурат в лицо Ривзу. Взгляд у потомка лендлорда был тяжелый, немигающий. — Говорят, кто отведал лепешек фейри, забывает их облик.
Глотнув дыма, Джонатан Ривз закашлялся, вынужденный отшатнуться. Каких лепешек фейри?.. Они все свои легенды на коленке сочиняют⁈. Народ Эри непокоренный!..
Сколько можно ненавидеть, сколько можно смотреть на бессмысленные смерти⁈.
— Эй!..
— И что нам пользы с того? — тем временем проорал Падди. — Ведьму я ему и даром отдам, раз она французская девчонка, а не богиня, еще и протестантским браком сочеталась! Пусть забирает и валит прочь! И сасанаха своего. Он мне вот уже где!
Рыжий фермер провел ребром ладони по собственному горлу, красному в пупырышки между рыжими неухоженными щетинами.
— А мы пойдем следом и сожжем траву под их ногами, — встрял Оуэн, снова порываясь встать.
Элоди отвернулась, поджимая губы. Можно биться об заклад, что сдержать слезы ей было непросто. Эдмунд не питал иллюзий насчет признания их деревней, потому что видел сотни раз, как это признание рассыпается в прах, но она… она надеялась. Что признание — это быть человеком.
Это все было бы смешно, если в первую очередь не было бы страшно. Эдмунд знал, что должен что-то сделать и сказать, или — хотя бы — подхватить ведьму на руки и увезти отсюда куда угодно. Хоть в дом на край света, хоть к дверям вникуда, хоть в Лимерик или Эннис… Только куда сбежать от ненависти человеческой, которой нет оправдания и прощения, которая разрушает тех, кто ненавидит не меньше тех, кого они готовы убить?..
Но не успел. Потому что Ривз закончил кашлять и авторитетно сообщил:
— Если бы вы не искали пользу во всем, Падди, то не скопили бы столько хозяйства на ферме и не платили бы такую внушительную ренту. Не в интересах короны превращать исправного налогоплательщика в своего врага, даже если он вынужден быть не до конца честным.
Падди потерял челюсть на месте и задохнулся, вылупил на Ривза глаза.
— Что касается вас, Оуэн, согласно моим сведениям, беглый тори — сильный воин и бегает не в пример королевским солдатам: упрыгал в поле, бросился в море, несмотря на пулевое ранение. Я же вижу лишь калеку с бледным лицом. Вы ведь из Коннемары, я правильно запомнил? И в церковных записях о рождении детей наверняка найдется ваше имя? Лет так сорок назад?
Оуэн пробормотал:
— Тридцать семь…
— Тебе тридцать семь⁈ — подала вдруг голос Мойра. — Так много⁈.
— Много?.. — воинственный тори совсем растерялся.
Эдмунд хмыкнул. Мойра снова спасла ситуацию, сама того не подозревая. Девушка казалась ошеломленной всем этим куда больше, чем присутствием Ривза и обещанием скорых смертей.
— Мне двадцать всего!
— Ну и что с того, что ты раскудахталась, Мойрин?
— Да потому что… потому что… — Мойрин обнаружила на себе слишком много красноречивых взглядов и замялась.
Ривз расхохотался.
— Тогда будем считать, что Оуэн из Коннемары заехал проведать соседей… у которых крал когда-то новое платье, — Ривз вдруг расхохотался. — А ведь я слышал эту историю из уст англичан в Лимерике, Рич Уорнз принимал участие в той стычке, и никто не догадался, что таинственная женщина — это и не женщина вовсе…
Эй о’Бриан крякнул и пробормотал глубокомысленно:
— Дрыгать мне ногами на башне Дунагоре — он не собирался нас сдавать?.. Тогда что, черт возьми…
Пожалуй, Эдмунд был в не меньшем недоумении, чем остальные и даже ахнувшая одновременно с Мойрой ведьма.
Ривз засмеялся и взял еще один блин. Вложил туда остывший бекон, завернул конвертом, протянул Эдмунду.
— Вот. А то сидите, как воды в рот набрали. Голодный останетесь.
— Почему? — просто спросил Эдмунд. — Почему вы готовы прикрыть нас? Вы бы могли подняться выше.
«Нас», — пробормотал Эй о’Бриан под нос с насмешкой.
— Когда это ты стал «мы», сасанах⁈ — очнулся Падди и покраснел еще сильнее от вернувшейся ярости.
— Тогда же, когда вы разрешили мне готовить блины, Падди, — вступилась вдруг Элоди и встала, опираясь о стол. — Когда вы отправились вместе с моим мужем в буррен спасти того, кто заслужил смерть. Когда вы, Эй, сказали Грании шить свадебное одеяло. Когда ты, Оуэн, учил нас прясть. Мы все — люди! Одинаковые, свои, а не чужие. Так что заканчивайте со своей ненавистью, слышите? Все вы трое! Не хочу ею заражаться, это отвратительно и вредно для здоровья. А у вас, Падди, вовсе кровь носом пойдет, если не прекратите злиться.
Фырканье сдержать не удалось. Потому что стоило видеть лицо Рыжего Падди, когда ведьма так метко поставила ему диагноз на его полнокровие.
— Ты меня сейчас проклинаешь, ведьма⁈.
— Нет. Всего лишь указываю на последствия неправильных решений. Которые повлияют не только на вас. Эдмон, ешь, пожалуйста. Ты бледнее призрачного всадника. Мистер Ривз, спасибо. И простите нас всех. За то… что мы люди.
И ведьма поклонилась чиновнику. Это правда колдовство какое?.. Или оно — их общее?
— Ни один человек не остров, сам по себе;
каждый человек — часть материка, — произнес вдруг Ривз отстраненно, — часть целого.
Эдмунд тоже читал это стихотворение. Джон Донн, проповедник.
— У вас мудрая жена, доктор.
— Не зря мы ее звали «мудрая Луди», — закивала Мойрин с Нижнего Пастбища.
— Это не я, — не согласилась Элоди. — Это мой доктор… он такой. Я бы легко попалась в ловушку ненавидеть, едва решила стать одной из… из нас всех. Из нашего целого.
И сжала его руку, блеснула обручальным колечком. Нет, это не он… Это он рядом с ней. Без нее — он бы сдался и сбежал уже тысячу раз.
— Нет, я…
— Если море смоет ком земли,
Европы станет меньше,
как и если смоет мыс,
как и если поместье твоего друга
или твое собственное,
Смерть любого человека уменьшает меня,
потому что я причастен к человечеству;
и потому никогда не спрашивай,
по ком звонит колокол;
он звонит по тебе.
— Это еще что за чушь⁈ — подбоченился Падди.
— Это стих, Падди, — цыкнули от двери.
— Грания⁈.
Вернувшаяся женщина устало опиралась о метлу.
— Лучше бы ты читал стихи, честное слово. Все было бы безопаснее и полезнее.
— Ты не слышала, что сказал сборщик? Я честно плачу налоги, я полезен!
— Не слышала, но вряд ли он использовал слово «честно», оболтус. Мистер Ривз, и от меня примите спасибо. Он никогда больше не станет лезть в контрабанду, обещаю вам.
— Что ты говоришь, женщина⁈
Но Грании было плевать на крики мужа.
— Давайте… я соберу вам еды в дорогу. Эти французские лепешки… — она смахнула слезу и отставила метлу в угол, — смех и грех, видит Бог.
— Спасибо, миссис Падди. Благослови Создатель женщин. Насчет же «почему»… не мне вам рассказывать, доктор, что выше — не всегда лучше. Вы ведь тоже выбрали вместо двора вот это все? — Ривз показал на кухню Падди с ее земляным полом, простыми табуретками, злым хозяином, молчаливым Эем, калекой Оуэном и румяной Мойрой… — Да и я дал вам слово. Что в Дулайне будет спокойно.
Джонатан Ривз поднялся. Усмехнулся. Поклонился всем.
— Хотел бы и я так жить. Но моя доля — отправляться дальше. Через Коннемару на север. Это будет длинное путешествие, — чиновник тяжело вздохнул, достал из кармана кружевный платок и тщательно вытер палец за пальцем. — Посмотреть на Ирландию глазами ее жителей было весьма познавательно для моего отчета. Благодарю, господа, за превосходный завтрак и развлечение. К сожалению, мне пора. А вам, Оуэн из Коннемары и безрассудная Мойрин, желаю…
Пожалуй, его шутливое подмигивание девушке было лишним.
— Убью! — прохрипел Оуэн, сжимая кулаки и снова вскакивая, только на сей раз табуретка опрокинулась, и тори не удержался на одной ноге, завалился на Мойру, а затем — на земляной пол.
— Оуэн!
— Патрик⁈.
Грания схватила мужа за плечи: левую половину его лица исказила судорога, из уголка губ потекла слюна; Падди оседал на пол по другую сторону стола.
Ненависть и вправду убивает. Ненависть. Не проклятия и не буррен.