Мужество в том, что ты отважилась на попытку начать новую жизнь.

Из к/ф «Вам письмо».

Элоди оказалась в лодке посреди океана. Лошади с седыми гривами на сей раз не пытались ее убить: только ласково отирались головами о лодку, покачивая, будто колыбельку, и ворчали о чем-то своем под сизой водой.

Впереди возвышался клиф, и знакомый дом на нем: у входа стоял Эдмунд Хейл, махал ей рукой и что-то кричал домашнее и теплое, а Ромашка сжевывала со стен последний плющ. Элоди рассмеялась, повернула голову и похолодела: напротив на скамье сидел капитан Грейвз. Лицо у него было помято о траву, все в ссадинах и трещинах, шея неестественно повернута, будто сломана.

— Думала, не доберусь до тебя, ведьма? — прошипел он, и глаза его вдруг вспыхнули холодным огнем буррена, руки потянулись к ней кривыми щупальцами, схватили за горло и грудь, вжали куда-то в себя…

Морские лошади взбесились в одно мгновение, лодка раскололась, и капитан увлекал ее в пучину, туда, где воздуха нет…

Она пыталась закричать, отбиться, выплыть и… проснулась. Отблески свечи на деревянном потолке. Пересохшее горло. Сердце колотится в нем, и дышать нет сил.

— Луди?.. — будто издалека, позвал ее голос.

И руку ее накрыла рука. Не мертвая и ледяная, а теплая, мягкая, настоящая.

— Все хорошо, я рядом.

— Мойра?.. — пролепетала Элоди, поворачивая голову, и в затылке забилась больная кровь.

Девушка выглядела заспанной, накинула на ночную рубашку дырявую шаль, коса перекинута через плечо… Но улыбалась тепло, как делают люди.

— Это просто кошмар вам приснился… — Мойра с Нижнего Пастбища сняла с ее лба сухой горячий компресс, прополоскала в тазу, положила обратно. И стало чуточку лучше.

— Фейри снятся кошмары? — фыркнул Оуэн с соседней кровати.

— И вы проснулись⁈ — всплеснула Мойра руками, отпуская было ее руку. Но Элоди ухватилась за пальцы, как за собственное спасение. Свечи слишком мало, темноты слишком много. Темноты, в которой… он…

Она всхлипнула, дрожа. Мойрин осталась рядом, опустила на их руки и вторую свою ладонь. Погладила.

— Все хорошо, Луди. А на вашу тушу, Оуэн, надо брать двойную дозу сонных капель, — проворчала она сварливо в сторону тори. — Или даже тройную. А и умри вы, печалиться не стану. Куда вы к протезу рветесь? А ну лежать! Доктор что сказал? Рано!

— Доктор… — пробормотала Элоди и попыталась встать. — Он не вернулся еще⁈.

Мойрин, вздыхая, надавила ей на плечи.

— И вы, Луди, туда же… Вот что мне делать с вами⁈ Нельзя вам вставать! Ночи еще и половина не минула, успокойтесь!

Но Элоди не была согласна.

— Ему опасность грозит… Я… видела… Капитан Грейвз… он живой, он может ходить, он…

— Нет, Луди, доктор же сказал, что эта скотина ходить больше не сможет. И не навредит больше никому, слава Богу. Вы не верите своему мужу?

Нос шмыгнул сам собой. Ах, верно… Она же пожелала ему этого… И Эдмон уверял, что несчастный случай в буррене — это только случай…

И то, что он пришел к ней в сон… это просто сон. Ее сотрясла дрожь. Такой реальный сон…

Мойрин меж тем уселась рядом на полу, погладила Элоди по голове, и слезы потекли тихонько из глаз за уши.

— Ну?.. Верите же? Он вас так любит, Луди! — Мойра ей вытерла подушечкой большого пальца один мокрый висок, другой. — Вот я мечтаю о такой любви всю жизнь, а у меня только глупые тори на дороге валяются.

— Ты, малявка! Нет моих больше сил, подай сюда мою ногу!

— Ша! Лежать! Она пока не твоя!

— Почему это я глупый⁈ Это сасанах ваш совсем того — поперся на верную смерть спасать того, кто хотел повесить его жену.

— А ты молчи! Тебя он тоже спас. Был бы обычного ума — валяться тебе на пляже и умирать в мучениях.

— Лучше так, чем без ноги!

— Да ведь привез он тебе ногу, Оуэн, привез! Только попросил подождать еще несколько дней. И пойдешь себе на все четыре стороны, все только рады будут. Для тебя ведь доктор старается, а ты собака неблагодарная из Коннемары! И вообще — не ори — у мудрой Луди голова болит, ей покой нужен.

— Это я ору⁈.

— Мудрая Луди, вы как?.. — Мойрин с беспокойством заглянула ей в лицо. — Простите, мы так нашумели…

Жаркое препирательство вернуло Элоди к жизни — раскваситься вот так, той, что была ведьмой! Выше нос, Элоди. Это жизнь. Он так сказал, она говорила ему так. И это правда. Все люди так живут. С кошмарами, страхами, чувством вины — уместной и нет. И данная ее вина в отношении капитана и вправду совсем неуместна.

Он больше ни одной женщине не сможет причинить вреда.

— Ничего, — она попыталась приподняться на подушках, чтобы сесть. Мойрин помогла. — Просто… просто правда кошмар. Не страшно.

Мойрин понятливо закивала, поправляя на ней компресс. Умница-девушка по-прежнему одной рукой сжимала ее ладонь, и было так безопасно. Получается, дело не просто в Эдмоне. С людьми в принципе бывает безопасно. Не только плохо до ночного ужаса, но и хорошо, тепло, уютно. Вот как сейчас. Даже пусть несносный одноногий тори плюется ядом в воздух время от времени.

— Я когда в первый раз — тоже долго спать не могла, — призналась Мойрин, вздыхая. — Эшлин ругалась, что должна спать со мной, а не с мужем. Но спала, недельку. Я не отпускала. Это пройдет.

Элоди задохнулась, по-новому глядя на белокурую смешливую девчонку из паба.

— В первый раз… ты что ж…

— Ну а что, — засмеялась Мойра, поправляя платок, — думаете, в пабе лапушки сидят? Свои-то еще ничего, у Дермота разговор с ними короткий. Но сестрин муж не всегда рядом, да и залетные бывают, и потом тащат в сарай под пьяную руку, и солдаты вечно на лицо смазливое соблазнятся… И не всегда колено между ног помогает. Тут капитан просто пуганый… вами был. Мне повезло. Я крикнула, что однажды отсохнет у него… — она смутилась. — Ну, сами понимаете что. И он побелел и отступил. Вот и отсохло! — жизнерадостно завершила ирландка. — Небеса нас услышали наконец.

Сказать было нечего. Элоди невольно посмотрела на Оуэна и, наверное, увидела у него на лице собственное отражение: отвисшая челюсть и глаза навыкате.

— И… как ты с этим живешь? — не выдержал пораженный тори.

Мойра пожала плечами, поправила компресс на голове Элоди.

— А так же, как все, наверное. Что об этом думать? Было и было — что я могла?.. Отряхнулась, и пошла дальше. Вообще — за такое вешать должны этих скотов, а не нас. Повезло, что на сей раз нас спас доктор Эдмунд. Слышал бы ты, как мы пели «Розу с Черной реки», и какое было лицо священника! — она захохотала. — Вот так я повеселилась! Правда, Луди? Это было торжество справедливости!

Элоди улыбнулась с горечью в ответ на этот по-детски восторженный взгляд. Человек — это столько боли, о которой никто не знает, кроме ворчливой старшей сестры, вынужденной делить с тобой кровать. Столько мужества смеяться и дышать полной грудью, несмотря на сердечные кошмары. Быть человеком куда сложнее, чем быть ведьмой или богиней.

— Надеюсь, пастух получил свой черный пуддинг. Как его звали хоть?..

Тепло сжала Мойрину ладошку, а девушка продолжала, незаметно сжав в ответ:

— Шеймус с Серого Ущелья. Ой, как же Падди ругался на полоумного доктора-сасанаха! — захохотала до слез.

И попробуй пойми — слезы от смеха или от того, от чего плачут куда чаще?

— Мойрин, — позвал Оуэн неожиданно тихо.

Она отсмеялась и спросила вполне благосклонно:

— Ну, чего тебе еще, вредный тори?

— Больше тебя никто не обидит. Клянусь.

Настал черед Мойрин замолкать и удивляться. Но Оуэн уточнять признания не собирался: с трудом повернулся на бок, лицом к стене, и на этом все. Женщины переглянулись.

— Ну… — неловко укутала Мойрин и ее, заставляя опуститься на подушки ниже, — и вы спите, Луди. Доктор Хейл вернется. Такие, как он, всегда возвращаются: каждый фейри и Бог на его стороне.

* * *

Привычный к буррену Бран шел мерным шагом. Эдмунд смотрел на его покатый круп и хвост, время от времени охаживающий бока, на неестественно прямую спину Эя, вернувшегося в седло. На суетливого юнца Уилли, держащегося рядом и с суеверным страхом — и любопытством одновременно — вглядывающимся в темноту. Падди ехал рядом с Эдмундом и бы хмур как туча.

Фермер заявил, что раз уж берут его коней, то присматривать он за ними будет сам. Сасанахи — это всегда дурной глаз.

И бормотал, что будь его воля, он бы построил в Клэр стену до небес, чтоб эти «тщедушные лондонцы» не перли в буррен толпами. А тут теперь ищи их в буррене свищи по ночам, чтобы родную землю своим гнильем не портили.

Эдмунд слушал в пол-уха. Внутри у него все переворачивалось, с каждым ударом сердца он повторял себе вопрос «зачем?» и не мог ответить ничего, кроме «затем, что я доктор».

Так и стояло перед глазами ее лицо в хлеву: заплаканное, испуганное, сорванные повязки в сене. В первые мгновения она сказала, что Грейвз лишь напугал. Потом — что она видит его руки. Но только в эту ночь до него дошло, чего ей стоила встреча с этим мерзавцем.

А он не только не смог ее защитить тогда, но и едет теперь спасать его дрянную шкуру!

Потому что чертов доктор.

Волшебный компас знай себе светится, дьявольское изобретение француза! Хотелось сорвать его и запустить в буррен. От Эль этот предатель — отказался…

Как же он устал. И голова болит, будто звоны собора в ней бьют нескончаемый полдень.

Дождь наконец перестал, но копыта Паддиного коня так и поскальзывается с травы на камень, с камням- в вязкую тягучую грязь.

— Ты спасаешь не его, сасанах, — обратился вдруг к нему голос Эя, пусть тот и не обернулся. — А свою душу. И нашу землю.

— Нашу землю спасаем мы, — вмешался Падди. — Ты и я, Эй. Землю и собственные шкуры. Дать умереть английскому солдату в Клэр — смерти подобно. Все из-за этого полоумного, еще и коней ему выдавай, все он тут решает, одно слово — сасанах!

Рыжебородый фермер сплюнул на землю, аккурат под ноги Эдмундового коня.

Столько злости было в его словах, что Эдмунд и вовсе растерялся. Может, весь Дулайн — это одна его большая ошибка?.. И ему только казалось, что он может помочь?

Но кому он помог, на самом-то деле?

Не было бы его, и ведьма бы жила спокойно, и у деревенских была бы богиня, и Грейвз никому тут не был бы интересен. Сборщик собрал бы дань и поехал дальше.

И никакого тори, которого надо прятать и сердить тем и так вечно злого Падди.

Как он может себе простить ее слезы?.. За грудиной ломило так, как ломит кости на непогоду.

— Не брызжи слюной, Падди — сердцем захлебнешься, — возразил о’Бриан товарищу. — Тебе и доктор скажет — верно, сасанах?

Сасанах только промычал что-то неразборчивое. Какая разница, что скажет доктор, да и доктор из него какой?

«Оно всегда так кончается, если себя обвинять», — прозвучал в голове ее голос. — «Это непростительно!».

«Постараюсь не винить себя».

Но как это сделать?.. Это невыполнимо.

— Земля не прощает тех, кто проходит мимо, и не важно, тутошний ты или нет. Тот, кто нуждается в помощи — в первую очередь всегда тварь божья, а уж потом — враг. Вот в чем суть, Падди. Так что все ты верно делаешь, сасанах. Не слушай Рыжего — у него язык без костей.

Эй придержал своего Брана, чтобы поравняться с доктором Хейлом и похлопать его по плечу, еще и улыбнуться да подмигнуть.

Эдмунд покачал головой.

— Не уверен. С самого начала — не уверен, что верно.

Он просто эгоистично сбежал. И эгоистично взял ведьму в жены, потому что ему с ней хорошо.

— А с самого начала — это когда? — лукаво полюбопытствовал о’Бриан.

— Фонарь! — заорал Уилли, вытягивая палец вперед. — Нашли!

С волнистого холма было видно точку света впереди, в низине. Мокрая трава при этом казалась океанскими застывшими волнами.

— Не смей бросаться в галоп, малец! — одернул Падди солдата. — Переломаешь моему коню ноги, как капитан твой — свою спину. Платить кто будет?..

Спускаться в лошину пришлось еще осторожнее, чем взбираться на холм, петлями. Компас загорался и гас, только добавляя раздражения. На мир, на людей, на ненависть и на любовь, на себя. Почему мы не можем жить так, как хотим⁈.

— Потому что это не жизнь, сасанах, — хмыкнул Эй рядом.

Он сказал это вслух…

— Не проворным достается успешный бег и не храбрым — победа, но время и случай для всех их, — усмехнулся ирландец в ус. — А самое начало — это когда грех вошел в мир. Потому то и дело делаешь чего неверно. А если и верно, это не значит, что бед избежишь. Но сейчас — сейчас все как надо, сасанах. Собирать врагам на голову горячие угли — праведно. Даже если они попекут немного.

Сказать, что Эдмунд был ошеломлен — ничего не сказать.

— Да ты проповедник, Эй!

— Я ревностный католик. Ладно, ребята — а теперь осторожно, тут ломкий камень, чтоб никто к кэпу не присоединился.

Вести богословские споры оказалось не с руки, да и не был в них Эдмунд силен, как и в цитировании Писания, но на душе резко полегчало.

Он же то же самое твердил Эль в хлеву. А сам забыл. Время и случай — ну надо же так это гениально и просто назвать.

Просто устал. Сразу с лихорадки в дождь и скачку — чему удивляться.

Мы делаем ошибки, покуда живы. А иногда они просто случаются — не потому, что мы не постарались, а потому что случай. Как ее встреча с Грейвзом. Как-то, что она крикнула ему проклятие в сердцах. Как-то, что он не был рядом.

Мы не можем исправить прошлого. Наше дело — не сдаваться и продолжать. И если можно помочь — мы должны. А судить… не нам.

Вот если Бог не делает различия между католиками и протестантами — то ему. А нет — так хотя бы короне. Но точно не доктору Эдмунду Хейлу.

Доктору Эдмунду Хейлу на роду начертано лечить. И любить свою ведьму и корову. Еще таких, как Эй, как Дермот, таких даже как Уилли или Падди.

Но и злиться у него право есть тоже. Потому что он — человек. Обычный человек. «Не всемогущий». Не Бог.

И как это хорошо.

Ай да Эй.

Уилли распластался животом по траве и подтянулся к расщелине между камней.

— Капитан Грейвз! Вы слышите нас?

— Уи…л?.. — отозвался слабо Грейвз со дна места своего плена.

Эдмунд заскрежетал зубами и спешился.

— Нам понадобится веревка, господа. Она ведь у тебя, Падди?

* * *