Вы должны отпустить прошлое ради своего будущего.

Дорама «Очаровательный прокурор».

Тайный ход оказался узким и тесным для всадника — пришлось им с Уилли слезать и вести коня под уздцы. Конь Бран звонко цокал копытами за Эдмундом, а Уилли с завязанными глазами и без треуголки держался за его хвост и спотыкался, иногда хлюпая по подземному ручью ботинком. И все звуки эхом разносились меж светящихся стен.

Эдмунд разглядывал шпат на стенах и лисий огонь, и жалел, что не может задержаться, чтобы насмотреться на это и вправду колдовское явление. Гниение, выделяющее свет, и кристаллы, его отражающие. Настолько невероятное, что и вправду можно назвать это место миром фейри, что и ввек не насмотришься, даже если это — владения твоей законной жены.

Элоди так и не слезла с Ромашки — распласталась у коровы на спине и, судя по всему, отлично себя чувствовала, возглавляя их странный отряд. Похоже, две эти занозы в его ирландской жизни отлично спелись.

Ведьма была неразговорчива, а вот Уилли не затыкаясь извергал из себя восторги по поводу того, как пахнет или звучит мир фейри, и что его сияние он и через повязку видит, и детям своим, и внукам станет рассказывать о столь незабываемом ирландском приключении, и наставлять их, как важно делать добро существам иным, чем добрые англичане.

Будто бы доброта англичанам с рождения присуща. Увы. Ни в Лондоне, ни, тем более — здесь, на землях графства Клэр.

Тоннель понижался, камушки под ногами солдата, коровы и коня осыпались все бодрее. И ручей вскоре зашумел океанскими волнами, поднимаясь до колен.

Элоди оглянулась и, кивнув на воду, шлепнула здоровой пяткой Ромашку. Корова испугалась, не хотела идти в воду, плещущуюся под ногами. Ведьма уже знакомым образом тихо уговорила животное, раскачивая перед ее мордой компас. Странно — он на сей раз не испускал золотистого свечения.

Если не знать, что тут ход — с пляжа ни за что не найдешь. Валуны и волны, в прилив, должно быть, вход и вовсе залит водой. Но они вышли, сквозь соленую воду по пояс, снова мокрые и продрогшие. Пропетляли до черных каменных пластов подальше от клифа. И можно было забираться обратно на коня.

— Куда теперь? — шепнула Элоди, поворачивая корову.

Она была невероятно бледна.

— К Падди. Тебе надо отдохнуть.

— Но я не…

— Я одолжу солдату коня и поеду с ним искать капитана. А ты останешься.

Здесь и обсуждать нечего.

Уилли бродил по пляжу с выставленными вперед руками.

— Мы у океана? Или в другом мире? Фейри?..

Элоди тронула его — доктора — за руку.

— Ты ведь знаешь, я повела через тайный ход не потому, что думаю, будто буррен сердится. Там правда опасно. А ты хочешь лезть?.. И спасать… этого человека?..

У нее блеснули слезы в глазах или это отблеск гнилушек и участившийся дождь?.. Эдмунд сосредоточенно поснимал грибы вместе с кусками шпата с Ромашки и Брана. В Дулайне и у Падди изображать призрачных всадников уже ни к чему. Выбросил в черный от ночи и дождя океан, и волны, вспыхнув зеленым огнем, тут же погасли, унося светящихся призраков прочь.

— Зря ты… — пробормотала Элоди. — Темно теперь.

— А твой компас? Он мог бы…

Она покосилась на него, ежась от дождя.

— Он… не работает. Видишь?

Эдмунд взял его в руку — засветился.

— Работает.

— На мне — нет…

Она сняла с шеи с грустным вздохом, отдала ему:

— Тогда надень ты. Тебе нужнее.

Вопросом, что и как, задаваться было некогда. Эдмунд просунул голову в цепочку, компас вспыхнул фонарем, и доктор велел Уилли:

— Давай руку, парень. Да, Эль, конечно, собираюсь спасти. Это мой священный долг врача.

* * *

До Падди добрались быстро — дороги хоть и скользкие да размокшие, зато животные без затруднений скакали через поля, покрытые роскошной травой.

В окнах верхней комнаты фермы горел свет: не спали. Грания появилась там в ответ на крик вслед за светлой головой Мойры, ожидаемо раскричалась, но доктор напомнил ей про выигранное пари. И попросил коня.

Спустившийся к порогу Падди был в ярости, но к нему присоединился Эй о’Бриан и сказал не бузить, и помочь сасанаху, и он тоже поедет: люди есть люди, а буррен есть буррен, и сасанахи если сами туда суются — смерть.

Они пререкались какое-то время, Уилли хлопал глазами, и про них с Дейзи успешно забыли. Ромашка знала ферму как свои четыре копыта и уверенно направилась к кормушке в хлев. И Элоди воспользовалась возможностью спрятаться там в сухом уголке, за спиной мокрой коровы, зажевавшей ароматную солому и приветствующей знакомых утробным мычанием. Свалилась кулем на больную ногу, заскулила.

Она убила человека.

Элоди обхватила руками колени под шкурой. Ее колотило. На швах натянулась кожа и было больно. Пусть будет больно! Так лучше, чем… чем это. Она стащила с головы повязку и швырнула прочь, нащупала бритую кожу на затылке и вспухшие бугорки зашитой раны. Больно. Пусть будет больно.

Она захотела стать живой, и все пошло наперекосяк. Прав был Лиам — мудрая Луди захотела думать о себе, а не о долге, и это привело к беде для всей деревни. Нападение капитана, и башня, и солдаты, и Мойра, и буррен. И теперь…

И что теперь⁈. Со сломанным позвоночником не живут.

Будь ее воля — она бы сбежала сейчас, только… только не осталось мест, куда бежать.

Доктор ее полюбил, деревня отказалась, дольмен… а дольмен?.. Отпустил? Наказал? Вернул себе свое?.. Исполнил брошенные в пылу ярости слова. Так что она… все равно ведьма. Сколько ее ни выкупай на волю, человеком Элоди Моро не стать.

Тем более — Элоди Хейл.

Она малодушно захотела любви, и теперь за нее расплачиваются все, один за другим… Забыла, что ведьме чувствовать нельзя!

И что ведьма — это теперь навсегда. Буррен не торгуется. Она ведь знала об этом. И дерзнула пойти против.

Даже Бастьен от нее отвернулся. Компас отказался отзываться в тот самый миг, когда стало известно, что Грейвз лежит в буррене и умирает.

Эдмунд хочет его спасти. А она… она в сердцах пожелала капитану смерти. И сейчас боится, что Эдмунд сможет его вылечить. И еще больше — что нет, и на ее руках останется кровь…

Дольмен ведь любит кровь. Так говорят легенды. Она никогда не…

— … пропала⁈. — прогремел голос на пороге хлева, и Элоди испуганно сбилась в безгласную кучку, отчаянно сдерживая рвущиеся наружу всхлипы. Хлев озарил отблесками факел. — Смотри, Падди, разве это не Дейзи?..

Ромашка повернула голову.

— Му.

— Ромашка⁈.

Эдмунд, он такой взволнованный… Что ему сказать… Лучше бы он ее не видел. И не встречал никогда.

Сапоги прошелестели по соломе, остановились рядом, оставляя длинные тени.

— Где же Эль, Ромашка?..

И, когда его ладонь опустилась на холку коровы — потрепать, как она учила — их взгляды пересеклись.

— Эль?..

* * *

Ведьма сидела в соломе растрепанная и зареванная, с сорванными повязками… и пялилась на него круглыми глазами-плошками с таким ужасом, что Эдмунд рявкнул мужчинам, не оборачиваясь:

— Выйдите все!

Отстранил Ромашку и выгреб ее из угла. Она не сопротивлялась, сделалась вдруг безвольной куклой.

— Свет мой… что случилось?

Эль грустно коснулась рукой светящегося компаса на его груди, тот вспыхнул и резко погас. Стало почти темно, если бы не факел, что Падди оставил у входа.

Он перепугался, когда Эль вдруг исчезла, поднял всех на поиски. А она… здесь?..

— Он больше не хочет знать меня…

Эдмунд уткнулся подбородком в собственную грудь, чтоб рассмотреть, о чем она говорит.

— Компас?..

— Мой доктор Хейл… Я пожелала человеку зла, и мое проклятие исполнилось. Я не добрая богиня, а злая. Я все еще ведьма, как бы ты ни старался. Ничего не получится. Оставь… меня. Что, если я однажды разозлюсь и на тебя?.. И ты тоже умрешь?

Он почти ничего не понял. Но обнял ее крепче, уселся прямо в солому на холодный пол, устроил у себя на коленях, поправил волосы.

— О чем ты, милая Эль?..

Она прикусила нижнюю губу, чтобы челюсть не дрожала, только ничего не вышло. Ударила кулачком в грудь.

— Я… когда капитан попытался взять меня силой… я сказала «камни с вас спросят». И они… спросили. Сказала, что он не сможет больше портить женщин, и он… не сможет! Я его прокляла!..

Уткнувшись ему в плечо, ведьма разрыдалась, как маленькая девочка.

— Эль, — он даже засмеялся, гладя ее по здоровой части головы, — это не ты, это судьба. Он сам полез в буррен с ненавистью. К тому же, он ведь еще не умер… Ты хочешь, чтобы я его спас?.. Ну, милая?.. Я постараюсь…

— Не хочу-у! — ревела она в рубашку под шкурой.

Хотя он все равно будет стараться. Только, если Блэк не ошибся с диагнозом, надежды на то мало. Кто ж думал, что Элоди так расстроится из-за этого.

— Ну, не надо, моя хорошая, не надо так убиваться. Ты не виновата. Ты не прокляла, ты просто боялась и крикнула, что пришло в голову. И капитан получил по заслугам.

— Но я хотела, чтобы с ним случилось плохое! — отстранилась она, вытирая запястьем сопли.

Эдмунд привычным способом натянул манжету на кулак и помог ей в этом. Один вытереть, второй — высморкаться.

Ромашка лениво помахивала хвостом.

— Ты же человек, милая. Люди иногда желают другим зла. Когда сердятся. Это нормально. Пока не делают его сами. А ты ведь не сделала. Ты помчалась в буррен на первый крик о помощи. Сломя голову, наплевав на опасность!

Рукава были совершенно испорчены, зато ведьма немного успокоилась. Всхлипнула, вытерла пальцем под носом.

— А если я не человек?..

Он снова засмеялся, невесомо поцеловал ее в лоб.

— Я же твой муж, Эль. Поверь, уж я-то точно знаю, что ты человек, более того — самый лучший мой человек. Кто мне говорил, что сомневаться в этом — все равно что бросить?

Она даже засмеялась, когда он легонько щелкнул ее по носу. Как маленькая. И сказала тихо:

— Просто… пока я была ведьмой, было проще… А человек… он боится всего. Мне было так страшно в ту ночь!

Она снова зарыдала.

Он гладил ее по спине долго, шептал ласковые слова, качал, как ребенка. Потому что что можно сделать против страха, кроме как оставаться рядом?.. Как бы ни хотелось забрать этот страх себе, это невозможно.

— Я буду рядом…

— Ты такой хороший… Вот почему ты можешь сдержать свой гнев и идешь его спасать, а я — нет?

— Эль. Ты хочешь честно?

— Да.

— Встреться он нам, когда я вырвал тебя из башни — я мог бы убить. Не проклятием, а руками. Наверняка. И я тоже боялся, что это сделаю. И что не сделаю — тоже.

Она даже отстранилась, не веря.

— Правда⁈.

— Правда… — он посмеялся ее удивлению. — И не пусти меня священник наверх — тоже мог бы вышибить из него дух тем протезом. Но я несказанно рад, что ничего этого не случилось. Мы только люди, Эль. Мы боимся и злимся, иногда совершаем ошибки — большие и малые, порой непоправимые — но и… любим и верим, спасаем, лечим, смеемся… Это и восхитительно, и ужасающе одновременно.

— И как же быть?.. — вздохнула ведьма тяжко.

Какая же она смешная и милая. Как она могла семь лет это все давить в себе?..

— Жить с этим. Ты что мне говорила?.. Мы не всемогущи. Мы только люди.

— Ну, это ты — «только люди».

— И ты тоже. Авторитетно тебе заявляю. Тебя тошнит и рвет, когда выпьешь лишнего, ты влюбляешься и сводишь с ума, танцуешь, поешь, заботишься, любишь, дерешься с обидчиком и пропахиваешь коленки до кости, простужаешься от промокших ног, и твой муж в отчаянии, что с тобой делать, а ты его топишь и натираешь маслом… — улыбка все больше разлезалась по ее мокрому лицу. — Это все совершенно человеческое. Ну, да, есть у тебя компас, что светится… Но это не ты его таким сделала, а мастер из Бордо, к нему и претензии. Видишь — он теперь на мне сияет, и сегодня меня назвали фейри, а кто я, как не «люди»?.. Будешь сомневаться — не позову в следующий раз пить лунный свет.

Ведьма наконец засмеялась, на сей раз от души и звонко:

— Ты и так не зовешь! По углам ловить надо, — и шутя оттаскала за ухо.

— Уж кто бы говорил… Но теперь я тебя нашел, ты мой трофей и я тебя забираю — наверх. Грания сердится, что я устроил там лазарет, но выбора у нее не осталось.

Он подхватил ее на руки и с трудом, но поднялся на ноги: Эль обхватила его за шею.

— Но раз ты помнишь, что ты человек — береги себя… в буррене. Хорошо? Мало ли… даже если не буррен, так погода… Обещай!

Он обещал. Говорил, что Эй о’Бриан решил ехать с ними, и она одобрила, потому что «Эй в безнадежную авантюру не полезет». И говорила, что станет его ждать. И он соглашался, что не станет простужаться, и перенапрягаться тоже. Конечно, ведь у него всего несколько часов назад была лихорадка. Он понимает. Он полоумный, но не настолько. Да, он «только люди», принято.

И она смеялась. И позволила себя уложить в постель, в которой прежде лежал Эй. И все ирландцы смотрели, как он с ней нянчится, будто это чудо какое.

Будто супружеской жизни не видели.

У него была в саквояже склянка с мятной настойкой. Он строго наказал Мойре вмешать ведьме в питье десять капель перед сном: прежде, чем накладывать свежие повязки.

Ведьма жарко препиралась с Оуэном на тему человечности фейри. Скорее для развлечения, потому что она постоянно меняла свою точку зрения — то она человек, и тогда как же сбываются проклятия и выживают раненые тори? — то она фейри, и отчего же тогда буррен ее не берет, а только ее врагов? — чем выводила коннемарского повстанца из себя. Кстати, из рук тори еле удалось вырвать протез: пока рано нагружать культю, но он, конечно, успел, и теперь пришлось задержаться, чтобы и его состоянием заняться.

Развеселившаяся ведьма брякнула, что и доктор немного фейри — пусть тори спросит солдат. И тори весь пришел в ярость, что тут где-то солдаты, и пустите меня к ним, я их всех уложу!

В итоге пришлось менять рецепт, они с Мойрой едва уложили беспокойных пациентов маковыми каплями. Элоди плакала и говорила, что она не будет, и что одна не хочет в темноте, и Мойра обещала, что станет держать ее за руку, пока не вернется доктор.

Эдмунд бросил взгляд на уснувшую жену, и внутри все затопило тепло вперемешку с горечью.

То, что она пережила, еще долго будет пребывать с нею.

Как и то, что пережил он, пребывает с ним. Но ведь это не значит, что будущего нет.

* * *