Пускай постирает рубашку в пруду,

Что высох еще в позапрошлом году.

Ярмарка в Скарборо, народная английская песня.

Принимать ванну Элоди — стыдно признаться — понравилось. Есть что-то особенное в том, как вода окружает тело, и тело человека, которого ты любишь и душой, и телом и всем собой. Конечно, они куда больше расплескали и насмеялись, чем сделали что-то по-настоящему полезное. Да и вылезла она со своей ногой с трудом, настаивая на том, что надо использовать для волос масло тимьяна — просто в голову пришло, и нельзя было не попробовать. Он ругался, что она «скачет хромая», и потому процедуру втирания масла в волосы терпел с самым что ни на есть недовольным видом. За что и был позорно и неожиданно утоплен.

Сбежать на хромой ноге ей, конечно, далеко не удалось…

Зато тимьяном оба пропахли сверху донизу.

И когда оба валялись на шкурах в просторных рубахах из пещеры, внезапно превратившейся в хлев (а на батисте рубах то и дело попадались черные шерстинки их вредины-кота), Эдмунд блуждающим взглядом нашел перегонный куб. Ткнул пальцем лениво:

— Я постоянно спрашиваю себя — откуда он у тебя здесь взялся, Эль?

— Ну, знамо откуда. Из аптеки в Эннисе.

Он с интересом приподнялся на локте. Волосы все еще влажные, на носу повисла капля.

— Моя ведьма бывала в Эннисе⁈.

— Несколько раз.

Доктор резво свалился обратно на шкуры, полный досады.

— А я, неразумный сасанах, покупал ей стекло, уверенный, что она из своей пещеры только в деревню и выбирается!

Сел, перевалился на четвереньки и подполз к кубу ближе. Элоди рассмеялась, рассматривая его обиженно скругленную спину и проступающий из-под батиста позвоночник с лопатками.

— Я не любила эти походы. Путь неблизкий, да и… страшно. Но не может же ведьма ходить за зерном в деревню!

— Почему нет? — он обернулся с интересом.

Элоди пожала плечом.

— Да кто его знает… Не по статусу. Так что накидывала капюшон, пряталась по кустам и ходила, когда припрет. Но без куба я сразу знала, что не смогу — тут ведь столько трав, грешно оставлять их пропадать!

— Просто не представляю, как ты его тащила, — провел Эдмунд по «лебединой шее» пальцем. Обернулся, и глаза его сверкали, как гнилушки у алтаря. — Покажешь, как работает?

Элоди расплылась в улыбке, перекатилась поближе, добралась до треноги с его помощью.

— Смотри, — открыла крышку. — Сюда загружаешь сырье: травы. Например, если подашь мне тимьяна из-под потолка вон оттуда — я тебе покажу. Все равно масло кончилось, надо еще делать. Два!

Эдмон послушно метнулся к углу, где она сушила травы и отрезал два пучка.

— Хочешь попробовать?

Он так и расплылся в детской улыбке от уха до уха.

— Очень!

— Тогда покроши сюда, как можно плотнее утрамбуй, — велела Элоди. — Еще, доверху! А в нижнюю часть налей воды. Из ручья или дождевой мягкой — это уж как решишь. А потом перетащи треногу к огню, вот тут как раз паз.

Он так и сделал, едва не влез в огонь, отдернул руки в последний момент. Медь куба лизнуло пламя, и пролившаяся мимо вода зашипела.

— Не обжегся?

— Нет. И что же потом?

— А потом вода нагревается, кипит, и пар проходит через наши растения, забирая их силу, ползет по трубке в приемник, и потом снова превращается в воду, — указала она на приемник пальцем.

— Конденсатус! — воскликнул Эдмунд, приглядываясь к трубке внимательно.

Вода еще и не думала кипеть, конечно, так что там пока ничего не происходило.

— Конденсатус?..

— Это на латыни. Вода возвращается в прежнее состояние. Так выражаются в Кембридже, — смущенно улыбнулся он.

Пусть так.

— Ну, и в этом конденсатусе на поверхности плавает нужное нам ароматное масло. Вот! Чувствуешь? Процесс пошел!

Дом наполнился ароматами лета и солнца. Тимьян, смешанный с полынью. Она с наслаждением зажмурилась и втянула воздух. Именно за это она любит эфир — его аромат всегда горяч.

Эдмунд с восхищением посмотрел на куб, потом на нее, потом снова на куб.

— Все гениальное просто, Эль. И мне так стыдно признаться, что я читал работы Бойля, а работу перегонного куба не наблюдал никогда.

— Ой, а я часто, — отозвалась она, осторожно опускаясь по стеночке на шкуры. Камни камнями, а нога болит еще зверски. — Папá ведь все мое детство держал аптеку — да верно, я ж тебе говорила про гравюры. Тогда он еще не был успешным парфюмером и не считал, что все, что девочке в жизни положено — это удачно выйти замуж. Ему даже нравилось, что я всюду нос совала — хотя дело все равно собирался передать Жану, конечно. И все ему рассказывал-показывал, а я жутко брату завидовала. И мужчинам в принципе.

Даже вспомнить смешно. А как пахло розмариновое масло! А лаванда?.. Тут такого не достать.

— О, это что-то новое! У тебя и брат есть?

— Есть, — усмехнулась Элоди. — Где-то… Он сбежал раньше меня и не посылал весточек… А у тебя из семьи… никого больше не осталось?

Немного пожалела, что так спросила, но он говорил только о Маргарет и племянниках, а еще об отце-перчаточнике. И как-то неловко, что она так мало о нем знает.

— Мы с Маргарет осиротели в юном возрасте, — развалился Эдмон у огня, подобрал выпавшую веточку тимьяна с пола и сунул в зубы. — Меня приметил Гай Эштон, доктор из Кембриджа, взял на работу, потом учиться… Стал мне вторым отцом, наставил на взрослый путь, так сказать. Ко двору представил… А Маргарет вышла замуж, едва ей исполнилось шестнадцать. Вот и все, кто был.

Он говорил сухо, но Элоди догадывалась, как больно. Подвинулась поближе, нащупала его ладонь, он ее благодарно сжал.

— И Гай… тоже погиб?

— От чумы, в первый же месяц… — Эдмунд тяжело вздохнул.

— Прости…

— Ничего. Селяви, как вы говорите во Франции. Дело прошлое. Я иду дальше.

— Но это не значит, что оно не больно, — погладила Элоди его ладонь. — Только значит, что иногда так просто случается, не потому, что ты виноват. Спасибо, что рассказал. Если захочешь поговорить…

Он тихо засмеялся и сел.

— Вот же упрямая мудрая Луди, — выдернул ладонь и взлохматил ей волосы. — Я шел дальше и нашел тебя — такая жизнь мне очень даже нравится.

— Я не…

— О, смотри! Конденсатус толкается в трубку, верно?..

Сколько в нем мальчишеского задора, когда дело доходит до науки. Так беспардонно прервать ее законное возмущение и наставление!.. И все равно он — ее Эдмон. Элоди села следом и прижалась щекой к теплому мягкому плечу мужа.

— Верно.

— Но когда он выйдет с маслом — как ты отделишь масло? Даже пусть оно скопится наверху, ведь вода тяжелее?

— Веточкой, перышком или просто осторожно слить воду на землю. Терпение, доктор. На все хорошее нужно время.

Как же у него горели глаза. Вот уж верно — полоумный доктор, что заявил, будто разгадал секрет карстовой пещеры.

А потом раздался тот крик с буррена.

* * *

Оба вздрогнули одновременно.

— Что…

— На помощь!.. — отчетливо доносилось из дверной щели.

— У тебя тут часто бродят люди? — уточнил Эдмунд у встревоженной ведьмы.

Ему казалось, что нет. Да и Эй говорил, что местный и в хорошую погоду десять раз подумает, прежде чем сунуться на тропу к клифу. Он нахмурился, подошел к двери, толкнул.

— Помогите!.. — донеслось отчетливее где-то с буераков над домом.

Дрожащая Эль дохромала до него, схватилась снова за плечо.

— В такой ливень лаже на тропу никто не выйдет, а уж в буррен и вовсе не лазиют… Это… — она побледнела, — это за мной, наверно…

И задрожала еще сильнее. Эдмунд ее обнял, прижал к себе, потирая через рубашку.

— И кричат «на помощь»? Душа моя, даже если они шли за тобой, у них явно проблемы. Тебе нечего волноваться.

Гроза утихомирилась, и дождевые капли стучали по крыше куда более мерно, чем днем или вечером. Ветра не было, океан уже не выл, скорее — шумно дышал. Воздух после шторма явственно потеплел.

Но все равно шагать в ночь не хотелось.

— На помощь! — крик приближался.

Молодой, перепуганный насмерть голос.

— Мы… должны пойти посмотреть, да?.. — жалобно спросила ведьма.

Эдмунд Хейл вздохнул.

— Должны. Только не мы, а я.

— Не оставляй меня! — схватилась она за его рубаху, как за последнюю надежду.

Не то, чтоб он удивился, но тут и обсуждать нечего. Эдмунд повернулся к жене, ласково взял за плечи, отвел все еще влажные волосы с лица.

— Ведьма моя, но тебе ведь и ходить нельзя!

Они пахнут не солью и медом, как он думал прежде. Так пахнет тимьян. Она вся пахнет тимьяном, а он пахнет ею.

Эль растерянно хлопала глазами, сдерживала слезы. И стискивала губы добела.

— На Ромашке поеду, — отважно вздернула она нос.

— На корове⁈.

— А ты думал, я шутила про состязание? Конечно, я умею. Так она к тебе домой тогда и вернулась. А ты бери коня.

Час от часу не легче. Или легче — еще один магический факт получил простое объяснение. Но тем не менее…

Элоди уже целеустремленно похромала в пещеру, шлепая босыми ногами. Он догнал у алтаря, снова схватил за плечи. Вот она серьезно сейчас⁈.

— Эль, там дождь и опасно…

— Опасно там, где нет тебя, — заявила Элоди воинственно. А потом снова хлюпнула носом: — Вдруг это ловушка и он… придет, пока тебя не будет?..

Он вынужден был согласиться. А она молча уткнулась носом ему в грудь. Эдмунд погладил ее волосы.

— Хорошо… Но если что — по первому моему приказу скачешь в пещеру, и через тайный ход на пляж, а там — к Падди. Поняла? И не ждешь меня — я уж найду, как выкрутиться.

Взял ее щеки в ладони, поцеловал и пошел за животными.

В сундуке нашлись и кюлоты. Одни себе, одни ей. Подвязать веревкой — иначе не держатся. Натянуть сверху рубахи грубый торийский свитер по самый нос. Задрапировать в шкуру. И себя тоже.

Ничего не забыл?.. Похлопал себя по бокам, в очередной раз поправил на ней сползающую шкуру. Ах, точно! Сапожки! Эль засмеялась, пока он рылся в сумке.

— Ну будет тебе… Я не замерзну. Свитер теплый.

— Заболеешь еще сильнее.

— Сам такой. Кого я от горячки отпаивала пару часов назад?

— Это все твой лечебный буррен… — нашелся наконец сверток. — Мы с ним вовек не расплатимся.

Подхватил ее, взвизгнувшую, задергавшую ногами, за талию и усадил на алтарь.

— Ты что… — она умолкла и замерла, увидев его подарок. — Это что… мне?..

— Дай надену, — проворчал Эдмунд и схватил ее здоровую ступню. — А то вечно ноги холодные.

Ох. С больной выйдет загвоздка. Он с недоумением воззрился на второй сапожок. А потом на ее повязку на распухшей лодыжке.

Элоди наклонилась и чмокнула его в макушку.

— Не страшно, я же все равно верхом поеду. Они такие краси-ивые, Эдмон! Спасибо!..

— Му, — подтвердила высунувшая снизу голову любопытная Дейзи.

Эта корова — уже греческая комедия. За ее рогами и челкой виднелся лиловый глаз подглядывающего коня. Эдмунд со вздохом поднялся и прислушался.

Крики больше не повторялись. Не слишком ли много времени у них заняли сборы?..

* * *

продолжение главы от 31.03.

Мерцающий огонек на склоне ближайшего буерака они завидели сразу. Мелкая гадкая изморось рябила в глазах, и тюленью шкуру хотелось натянуть и на голову.

Ромашка явно наслаждалась прогулкой и то и дело восторженно хлопала себя хвостом по бокам и издавала свой тихий утробный рев, тонущий в шорохах океана, а вот оседлавшая ее Элоди с сомнением осматривала гнилушки, нанизанные ей на рога, и подвешенные сережками куски ее же потолка. Подобными украшениями мог похвастаться и конь Эя о’Бриана вдоль уздечки. Компас поверх шкуры — истинная селки из ведьмы в сей момент — вспыхнул и отразился от рогов и уздечки золотым, когда миссис Хейл вынесла вердикт:

— Знаешь, Эдмон, выглядим мы сейчас точно как ненормальные.

— То, что надо для встречи с неизвестным, — возразил он веско. — Лучше пусть нас примут за призрачных всадников, чем за еретиков или изменников. Эй! На холме! Отзовись!

Огонек вздрогнул и заблуждал. А потом человек за ним издал пораженный вопль.

— Фейри⁈. Фейри… это вы? — молодой голос отчаянно обрывался. — Я ведь… я ведь помог вам! Я спас одну из вас! Спасите и вы меня…

— Уилли⁈. — будто бы узнала Элоди и пришпорила коленками Ромашку.

Ну вот что за безумная. То она боится до колик в животе, то летит, сломя голову. Эдмунд припустил за женой. Благодаря камням и гнилушкам, мутно светящимся в дождь, можно было даже немного рассмотреть окружающую местность. Правда, последние погасли, едва на них упал луч фонаря в руках совсем юного солдата. И один постарше, перепуганный до белого лица — стоит рядом.

Юнец дрожал от страха и влаги, а в то же время — светился восхищением.

— Так это правда, что рассказывала дочка трактирщика и старик… В проклятом буррене живут фейри. Как хорошо, что наша тоже здесь и может заступиться!.. Видишь, Джон, а ты говорил — сказки…

Уилли стащил треуголку и склонил обнаженную голову. Толкнул локтем товарища, и тот, спохватившись, последовал его примеру.

— Свидетельствуем вам наше почтение, фейри… Вспомните все доброе, что я сделал для вас…

— Ничто доброе тебе не забудется, — заверила Элоди величественно, как и полагалось ведьме. — В чем твоя беда, юный Уилли?

Эдмунд едва не фыркнул. Точно такими были ее первые слова ему. Но Элоди округлила глаза предупредительно и кивнула на покорную позу солдат.

Гнилушками обвешиваться не хотела, мечтала стать человеком, но дай ей волю — и она уже богиня и ведьма и селки. Но руки мелко подрагивают и подбородок тоже.

Уилли заговорил быстро и сбивчиво.

— Мы… отправились искать вас, фейри. Не гневайтесь — приказ для нас, солдат, значит все. Капитан… очень разозлился, что вы бежали, и не хотел слушать никого, что в такую погоду ехать на клиф через пустошь — верная смерть…

— Я не бежала. Я вышла замуж. Спросите его преподобие. Все по вашим английским законам.

Вздрогнувшая Элоди приосанилась, а солдаты поразевали рты. Воззрились на нее, потом на Эдмунда. На гнилушки, на темноту, где должны быть звезды, потом снова на Эдмунда и снова на нее.

Значит, тут по пустоши бродит свинья-капитан?.. Эдмунд сжал кулаки.

— А фейри… можно? — пролепетал Джон.

— Почему нет? Бог один для людей и фейри, для католиков и протестантов. И вообще — вы не ответили на вопрос, господа. Зачем вы звали на помощь?

— Так… — пересохшими губами отозвался Уилли, — проклятие ваше исполнилось, фейри. Капитан Грейвз упал на полном скаку в трещину между камней и… не двигается.

— Паралич, но дышит, — вставил Джон. — Я думаю… он сломал позвоночник.

— И мы не можем бросить командира. Надо… вывезти его, а мы… заблудились, фейри. Буррен взял нас в плен за его деяния и не отпускает, как и говорил старик в трактире. Когда после скитаний мы увидели вот огонек над океаном, подумали…

А это огонек ее маяка, пятном света падает на траву под окном.

— Не сердитесь… — сложил ладони в молитвенном жесте Уилли. — Знаю, у вас есть причина ненавидеть его, он обижал вас, фейри, и вы его прокляли, но если оно исполнилось… Может быть… вы его простите?..

Менее преданный начальству Джон взмолился:

— Или хотя бы нас пощадите… Выведите к людям, фейри.

Элоди дрожала уже всем телом, вместе с гнилушками, и сережки на рогах Ромашки глухо застучали друг о друга. Тут следовало бы с неразумных смертных потребовать плату, но в Эдмунде гораздо меньше было от сверхъестественной сущности, чем от доктора и человека.

Поэтому он задал главный вопрос, чтобы оценить расстановку сил:

— Где ваши лошади и остальные солдаты?

Джон вздрогнул, присмотрелся, прищурился… Даже забрал фонарь у Уилли, поднял, чтобы рассмотреть его лицо. И его рожа Эдмунду тоже показалась знакомой. Придворный бал зимой шестьдесят пятого?.. Дуэль офицеров, после которой он лечил пострадавшего пижона… Который оказался полковым никудышним, но врачом.

Вот и знания про симптомы сломанного позвоночника.

— Остальные с мистером Ривзом искали вас в деревне, а лошади две сломали ноги, их пришлось застрелить, а моя сбежала, и мы бродим тут уже много часов, это точно проклятие… — пояснил Уилли, но Джон его прервал пораженным возгласом:

— Доктор Хейл⁈. Так вы тоже… фейри?..

Эдмунд сузил глаза в ответ. В конце концов — какая разница. Может, это вообще — такое действие Ирландии: открывать в нас тех, кем мы и не знали, что являемся? И делать частью невозможного?

— В Ирландии случаются невозможные вещи, — пожал он плечами.

— И она не соврала — вы правда ее муж…

— Похоже, фейри сходятся, мистер Блэк, несмотря на разные среды обитания. Значит, вас в буррен поехало только трое? И пострадал только капитан?

Уилли обрадовался, закивал.

— Ну да… Так вы… поможете? Мы оставили рядом с тем ущельем фонарь.

— Ваш коллега сказал, что я доктор, молодой человек. В первую очередь, а уж потом… фейри. Без лошадей вам из буррена не выбраться. Ведьма моя? — он дотронулся ее холодной руки под дождем.

Элоди отмерла. Сморгнула.

— Мне придется поехать в деревню за помощью для бравых солдат короны.

Которые тут из-за тупого упрямства собственного капитана. Ослушаться приказа они не могли, и винить их нечего, однако…

— НАМ придется, — тихо, но твердо сказала она. — И Уилли, как тот, что заслужил награду, может разместиться за твоей спиной, доктор мой. Верно?

Ну, в целом…

— А я?.. — упавшим голосом спросил Джон Блэк.

— А вы к фейри сострадания не проявили, насколько мне известно, — отрезал Эдмунд и протянул молодому солдату руку. — Залезай. Подождете утра, Блэк. И потом вас вывезут, если мне удастся воззвать к ирландскому состраданию. Сасанахов тут недолюбливают, если вы не заметили.

Все равно он может взять только одного из них. Пусть это лучше будет Уилли, который помог Эль, пусть и из праздной корысти.

Дуэль тогда состоялась из-за дебютантки, к которой Блэк пытался залезть под юбку. Так что-то, что он не тронул Элоди — только случайность. Не будь Грейвза, случился бы Блэк. Или кто еще. Будь воля Эдмунда — такие свиньи не заслуживают жить. Но его воля — всего человечья, пристрастная и малодушная. Он не Бог и не фейри, не высшая сила; он всего лишь доктор.

Пусть мокнет под дождем. Это наибольшее, что он может сделать для мировой справедливости.

Да и Элоди втягивать в спасение гадов вроде Блэка и Грейвза он не станет и под страхом смерти. Оставит под присмотром Грании у Падди, так безопаснее. Их ферма — все равно что неприступный форт. Она больна и нуждается в покое.

Только почему ведьма поворачивает Ромашку к дому?

— Дорогой, Уилли придется завязать глаза, — невинно бросает она. — Поедем через… наш мир фейри. Буррен не отпустит… смертных домой в такую погоду. Ты готов, Уилли?

И зубы весело щерит, ведьма. Не знай Эдмунд Хейл о тайном ходе и не будь не мужем, тоже бы душу в пятки упустил.

Юнец, взгромоздившийся за спиной, холодеет, а Джон Блэк явно начинает радоваться, что его не взяли.

— Уилли, сними ленту с моих волос и завяжи себе глаза.

— А вы… фейри всегда так пахнут травой?.. — лепечет бедняга, делая все, чтобы не прикасаться к его спине.

Если это и есть быть фейри — пахнуть ее волосами — он не против.

— Конечно. Трава — наш дом родной. Не знал?

* * *