В любви равно участвуют и душа и тело; в противном случае любовь неполна: мы не духи и не звери.

И. Гончаров. Обыкновенная история

На сей раз он проснулся первым. Ливень глухо барабанил по крыше, очаг почти погас, и маленькая комната погрузилась в полумрак. Из пещеры сквозь приоткрытую занавеску мерцали гнилушки. И на груди у него золотился компас.

Рядом с головой ведьмы, постанывающей во сне и перебирающей по нему пальцами. Эдмунд осторожно, чтобы ее не разбудить, потянулся за кочергой — Эль использовала ее вместо трости, как он когда-то, в их памятную первую встречу.

— Мяу? — поднял голову Бесенок и выгнул спину.

Эдмунд потянулся к догорающим углям, разворошил, чтоб стало светлее и осторожно отодвинул повязку на ее затылке, добираясь до маленького бритого участка кожи, где прятались три бережных шва. Покраснения нет, и даже опухоли почти… И слава Богу.

Котенок подобрался к его ладони и ткнулся головой, требовательно мурча. Эдмунд почесал ему за ухом.

— Твоя ведьма поправляется, — прошептал.

— Мя?

— Да, точно. Придется продавать «Забияку» и оформлять переезд сюда. Ей здесь хорошо. И мне… тоже. Нам хорошо.

Пора привыкать к тому, что теперь они — это «мы». И даже страхи друг за друга — становятся общими, как плоть и дыхание.

Будет о чем говорить с Ривзом. В такую погоду чиновник вряд ли уедет. И как бы ни хотелось зашить ему ноги — документы оформить своей ведьме он обязан. Запись священника — хорошее начало, но этого недостаточно, чтобы жить спокойно.

К тому же, надо навестить пациентов. И убедиться, что капитан никогда даже не посмотрит в ее сторону.

Дел накопилось — не оберешься, пока он тут валялся с лихорадкой. Бесенок тронул лапой компас, пытаясь столкнуть с него вбок.

Эдмунд тихо рассмеялся, проверил свой лоб, потом ее. Горячка спала. У обоих. Не зря она его поила — и себя заставляла поить — своей ивовой корой. Сдвинул тихонько одеяла, кота и посапывающую Эль в сторону, сел. Нашел и натянул штаны. Посмеиваясь, как она бранилась по поводу пуговиц.

Подбросил торфа, выглянул в окно. Льет. Поправил свечу на подоконнике. Огромная, почти до огарка оплыла — Эль зажгла ее еще до того, как он очнулся. Чтобы корабли видели берег? Она устроила из своего дома маяк.

Покосился на счастлливую жену, раскинувшуюся на мягких шкурах тюленей. Его селки, ведьма, богиня, женщина сердца. И маяк. Свет, озаряющий берег там, где прежде барахтался и захлебывался насмерть в пучине.

Затем, пошатываясь от слабости, приоткрыл дверь, и сырость вместе с холодом приятно хлынули в лицо. Наслаждение. Бесенок отерся о босые ноги и голени, утробно урча. Но едва шальная капля попала на любопытный нос, фыркнул и юркнул обратно в шкуры Эль. Где развернул охоту за собственным хвостом.

Такой потоп, столько воды — жаль не собрать. Эдмунд подставил ладони, попробовал на вкус: чистая, мягкая, сладковатая. В каком-то из восточных трактатов писалось, что «дождевая вода полезна для кожи, особенно после болезни», Улыбнулся. Это знак свыше. Кажется, около завалинки было что-то вроде корыта. Эдмунд выскользнул под ледяные струи дождя, пригибаясь; компас засветился послушным светляком в ночи.

Черт, как он это делает?.. Вчера Эль рассказывала, что, оказывается, таким его сделали не камни, а некто мсье Безье в Бордо. Как ему это удалось, в чем секрет?.. Прямо под ливнем доктор Хейл открыл крышку: заливаемая водой стрелка зажглась, покрутилась и показала на… корыто, спрятанное под завалинкой.

— Хочешь сказать, диковинка французского мастера, нам с Эль на роду написано принять ванну? — засмеялся Эдмунд, оставил в покое прибор и принялся вытаскивать корыто под дождь.

Чистить пучками травы и оставлять набираться. Сам же скользнул внутрь, стащил мокрые штаны — хоть выжимай! — и выжал, собственно, за порог, развесил у огня, завернулся в одну из шкур из кучи с заворочавшейся Элоди, и сунул нос в пещеру с лисьим огнем гнилушек.

Все, что он успел узнать из последней пробы — когда грибы высыхают, света в них не остается. Те, что он довез до дома, оказались мертвыми. Камни же слегка серебрились на дневном свету, вроде кристаллов соли, но больше ничего особенного. Ночью посмотреть на них не удалось.

В пещере было сумрачно и тихо. Только вода в подземном ручье журчала где-то внизу, да океан глухо бился в скалы. Внизу сопели конь и Ромашка. Кажется, коня звали Бран, но он не был уверен и все это время звал его просто — конь. Надо вернуть его Эю. Как только погода наладится.

Эдмунд присел на корточки у стены, где росли те самые гнилушки, которые он срезал в прошлый раз. На месте повреждений уже пробивались новые — маленькие, бледно-зелёные, едва заметные. Мягкий зеленовато-голубоватый цвет, самая что ни на есть магия. Старые горели ярче.

— Лисий свет, — прошептал он, осторожно касаясь пальцем шляпки. — Ты светишься только пока жив.

Гриб слабо засветился в ответ. Или ему показалось. Он срезал ножом один. Тот продолжал мерцать. Вышел в комнату, где свеча. Свечение исчезло.

— Значит, только в темноте?

Вышел к дождю: корыто наполнилось наполовину, капли весело барабанили, как в пруд. Подставил гриб под воду — тот засветился ярче.

— Вот как, — пробормотал доктор. — А если к огню?

За пределами темноты гриб потух, а едва скукожился у пламени и высох — отказался светить и в пещере.

— Значит, влага и темнота — вот твои друзья, лисий свет?

Придерживая шкуру, бросился к сумке за блокнотом и свинцовым карандашом. Крякнул, испачкавшись о графит, отер о голую ногу. Быстро зарисовал и записал, затем отложил инструменты на алтарь и перевел взгляд на кристаллы.

Те самые, что он хотел отправить Бойлю. Ими покрыт алтарь по бокам, потолок, стены нижней пещеры. Когда они зажигали свечи, в них загоралось куда более яркое жидкок золото, сейчас же шпат лишь тускло мерцал. Эдмунд отковырял один ножом, поднёс к глазам. Характер света изменился. Все такой же рассеянный и молочный, но будто бы ярче

— Шпат, — пробормотал он. — Обычный известняковый шпат. Почему же ты светишься?

Шагнул в комнату, озаренную свечой и камином. Кристалл погас. Шагнул в дождь — темно.

Поскреб кристалл ногтем. Ничего. Лизнул — не солёный. Понюхал — не пахнет.

Случайно тронул компас, тот зажегся золотистым светом, и кристалл тут же ответил.

— Эффект зеркала?.. — предположил Эдмунд.

Побежал обратно в пещеру. Поднес к гнилушкам вплотную. Кусок шпата со стороны компаса отразил золото, со стороны потускневшего разом гриба — зеленую молочную синь.

— Значит, ты не источник… Ты — зеркало?..

Повернул — и золотой огонек внутри распался надвое.

— Не зеркало… ты ломаешь свет?..

Шикнул на мешающий своим французским сиянием компас, и тот постепенно померк. Кристалл утратил золотое свечение, осталось только то «магическое», от постепенно ставшей ярче гнилушки.

Бесенок, увязавшийся за его беготней, запрыгнул на алтарь, уселся на блокнот и следил за манипуляциями хозяина с таинственным видом. Эдмунд покосился на кота.

— Что скажешь, алхимик?

— Мр, — ответил Бесенок и спрыгнул на пол, чтобы потереться о его босую ногу.

Глаза в темноте его сверкнули зеленым. И, если повернуть шпат хитрым боком, то и этот блеск разделится на лучи…

Эдмунд усмехнулся и сунул кристалл в карман — но промазал, потому что кармана не было, да и шкуру в пылу экспериментов он где-то потерял.

— Вот тебе и призрачные всадники. Это же настоящая оптика! — с восторгом сообщил он Бесенку, ероша шерсть на его черной голове.

Кот милостиво разделил ученый восторг только поэтому. Но тут же оказался коварно подхвачен под живот и водружен на алтарь, а рядом взгромоздился нагой веселый хозяин, болтая ногами.

— А ну-ка, малец, давай запишем это все как следует… Поразительно — светло, как в звездную ночь! А если мы засветим компас?..

Пока полоумный доктор игрался со светляком на своей груди и браслетом на запястье, Бесенок зевнул и удобно свернулся на коже мягкого блокнота. Заинтересовался странной палкой, которую только тронь — и катится. Поддал лапой… И та со стуком повертелась и упала на пол — весело как!

— Ах ты ж Бесенок! — заругался доктор Эдмунд Хейл, соскакивая на пол босыми ногами.

В этот миг занавеску отдернула встревоженная хозяйка, завернутая в шкуру. Потолок и алтарь отреагировали слабой вспышкой света на тот, что ворвался из комнаты. Как в тот раз.

— Эдмон?.. — позвала она испуганно. — Ах!

Увидела его и, мигом залившись краской, отвернулась, закрыла лицо ладонями, ойкая, теряя шкуру и кочергу на которую опиралась, повисая на занавеске. Застигнутый врасплох доктор мигом тоже покраснел, в своих золотистых и синих всполохах, от головы до пят, во всем сиянии призраков.

— Эль! Ты… ты чего встала?

Выхватил блокнот, и кот с недовольным мявос шлепнулся на пол на все свои четыре лапы, пока двуногий, прикрывая что-то там между ног, шмыгнул за алтарь. Задом к ней, кстати, что не котировалось.

Люди! Бесенок фыркнул и принялся вылизывать лапу.

В нижней пещере замычала корова.

— Ну, я проснулась, а тебя нет, и мне… ну страшно мне стало… одной…

— Эль… — протянул доктор нежно. — Я… подойду, только ты не оборачивайся, ладно? Штаны намокли, а шкуру я где-то потерял…

Ведьма с легким неудовольствием пояснила:

— У распахнутой настежь двери. Вот я и запереживала, а ты тут… И вообще… почему это тебе на меня смотреть можно, а мне — нельзя?

И она резко обернулась. Бедный Эдмунд так и застыл на пол-дороги с блокнотиком наперевес.

Кот поднял на хозяев глаза, чихнул и вернулся к мытью. А Элоди подняла насмешливо бровь:

— Чего стесняешься? Я уже все видела, — а саму румянец с потрохами сдает. — А ты при своем дворе вообще чего только не делал…

Сердитый Эдмунд шагнул к ней в два счета, отбросил блокнот и снял с занавески, будто это она — Бесенок. Встряхнул, недовольно поднимая бровь:

— Ведьма-воображала, будешь мне припоминать мое прошлое? Я же сказал, что стыжусь! И даже прощения попросил.

— А и буду, — показала она язык: вероятно, ему, но смотрела ведьма мимо, куда-то на три часа вправо и вверх. — Раз ума не хватило в этом важном деле жены дождаться. И ты не попросил.

— Ох, жена-жена… Ну прости ты меня, полоумного… Теперь это дело прошлое, я дал тебе, дольмену, Богу, людям слово. Как же не сдержу? — обнял, пусть она и упиралась и извивалась, пусть и сзади. Плевать, все равно они станут принимать ванну. И ее так сладко обнимать. И в платье, и в рубашке, и в шкуре, и без ничего. — Ну кто встает с больной ногой, я ж ненадолго… кошмар приснился?

Она замотала головой отрицательно.

— Просто… холодно, брошенно и… тебя нет… — шмыгнула носом. — А зачем корыто во дворе?

— Ах, это… Ну раз уж тебе можно смотреть и мне можно смотреть, и все мы видели — будем ванну принимать. Нам обоим полезно.

— Ванну⁈. — ахнула она.

— Да. Мыться. Как вот твой кот. И на Востоке люди так делают испокон веков. И никакой чумы.

— Тебя правда высмеивали при дворе? Ну, за мытье…

— Правда.

Эль все еще сомневалась, но и не отказывалась:

— Я знаю про лечение на водах, но там вряд ли в корыте это делают…

— Куплю лохань побольше в Эннисе. Но дождевая вода — это самые что ни на есть воды. И жаль было бы не воспользоваться даром с небес.

— А почему не из ручья?

— Из ручья жесткая и ледяная. А дождевая — мягкая, как твои волосы, — и он зарылся в них носом.

Бесенок гонял по пещере свинцовый карандаш, а Элоди засмеялась, повернулась в тесных объятиях, ласково стряхнула что-то с его виска и возразила лукаво:

— Но не теплая.

— А мы подогреем. Горячими камнями из очага. Я уже приготовил. Ты же любишь камни.

— Ну ладно… уговорил.

Он и не сомневался, что ведьма согласится.

* * *