Я раньше и не думал, что у нас на двоих с тобой одно лишь дыхание.

Наутилус Помпилиус.

Разбудил Элоди странный шум в недрах пещер. Шум живого существа, и даже не одного.

В окошко по-прежнему бросался сломя голову ливень с ветром вперемешку, было темно, бурно, но еще не наступил вечер. В такой шторм никто на клиф не доберется. Ни по тропе, ни через буррен, ни — уж тем более — через потайной ход контрабандистов с пляжа. Должно быть, зверек какой схоронился от непогоды и хозяйничает.

Эдмон крепко спал, свернувшись в шкурах тюленей. Из уголка рта вытекла слюна и засохла. Волосы сбились в сплошную патлу, опухшее лицо скрылось под ней. Лежит, подложив кулак под щеку… Хоть бы разделся, сасанах неразумный… А то рубашка перекрутитась, штаны все передавили наверняка — неудобно же. И она не догадалась помочь. Впрочем…

Снова шум и возня. Чего-то крупного. Элоди прошила дрожь под синяками. Она схватилась за компас — собственно, это и все, что на ней сейчас было. Так и чудятся в темноте руки…

Но спокойно, Элоди. Капитана здесь нет. Он вообще больше не приблизится. Эдмон забрал тебя. Эдмон не даст тебя в обиду. Он здесь.

Огляделась вокруг: что же натянуть на себя-то?.. Подбросила пласт торфа в затухающий огонь, протянула к нему закоченевшие ладошки. Нога остро ныла и в согнутой коленке, она закусив губу приоткрыла повязку и увидела аккуратные швы. Он даже шьет, как отмеряет овсянку. Верно, такое же украшение теперь и на затылке… Но лучше пока не трогать. Подташнивало, наступать на ступню было по-прежнему больно, но ей определенно было много лучше. Была не была. Элоди осторожно потащила полы мужниной рубахи кверху. Он шумно и обиженно засопел, засучил ногами, но не проснулся. Высвободила одну руку, вторую… Тихо… И через голову… Готово.

Натянула на себя — ох, срочно стирать! — и с сомнением проверила его лоб, а после свой. Да нет, вроде одинаковые, не горит — показалось. Как можно тише стащила с камина кочергу и опираясь на нее, как он когда-то, поковыляла в свои пещерные владения — проверять, что там шумит под алтарем, окромя океана.

За занавеской было сумрачно — он погасил все свечи. И зябко. Без него, без огня, без шкур. Зато лежал на алтаре толстый свитер Оуэна. Здесь, в Дулайне, как и на Аранах, пряжу не отмачивают, натуральный овечий жир в нити остается. От того изделия грубые, зато теплее прочих, потому что не пропускают влагу. Гладкие камни холодят здоровую ступню и больную даже — через повязку. Но не суть.

Элоди отломила гнилушку — на всякий случай — и спустилась вниз. Где возня и шумное дыхание неведомых зверей становилось все шумнее.

— Му, — разнеслось эхом на ее появление.

Ведьма не удержала восклицания и смеха, разобрав в приглушенном сиянии стен:

— Ромашка⁈.

Фыркнул и конь. Они с Ромашкой стояли возле кучки травы и плюща и жевали. Доктор их и от шторма спрятать догадался, и травы нарвать!.. Где он столько сил взял-то?.. И упомнил все?.. Драгоценную корову по дороге забрал вот. А веру в себя и в них где-то посеял, растяпа…

А потом из сундука показался черный хвост и глухой мяв. Затем Бесенок вылупился, как ему полагалось, и побежал к ее ногам с жалобным мяуканьем, обтираясь о повязку и едва не спихивая с опоры на кочергу.

— Все в сборе… — хмыкнула Элоди, хлюпая носом. Не думала, что так мысли о нем ее растрогают.

Подставила ладошку коню, и тот теплыми губами собрал с нее соль и боль, фыркнул, потянулся к гнилушке и слопал этими самыми губами прежде, чем Элоди успела ахнуть. Она снова засмеялась, и тогда Ромашка тоже подошла и ткнулась головой в плечо, глухо мыча.

— Тебя ведь подоить надо, Дейзи? — догадалась Элоди. — Сасанах мой тебя совсем запустил, да?.. Ну, маленькая… не обижайся на него… Он спит, бедняга. Мы ведь не дадим ему топить себя ни в вине, ни в лунном свете, да?

— Му, — ласково согласилась Ромашка, когда рука хозяйки потрепала ее между ушей, где была рыжая челка.

— И мне тоже он не даст… наверное. Мы трусы оба отчаянные, — она прислонилась лбом ко лбу корову, зарываясь в лицом. — Сгорать от страха — это нормально?..

Оставленный без внимания Бесенок прыгнул на ноги и царапнулся своими коготками по голым икрам.

— Дьяволенок, — ойкнула Элоди, нагнулась, чтобы его поднять. Потеряла кочергу, покачнулась и была вынуждена ухватиться за коня — так закружилось в голове.

Бесенок же вцепился в рубашку Эдмона, подтянулся на ее плечо, боднулся в щеку. И пожаловался на жизнь:

— Мяу.

Где-то прогремел гром. Рановато для грозы этой весной… Конь всхрапнул одновременно с Ромашкой, да и дрожащие лапки Бесенка сдали мальца с потрохами. Элоди рассмеялась.

— Наверное, нормально?.. И достаточно, если кто-то просто скажет «я здесь»?.. А ты ему: «я боюсь»? А он снова: «я здесь»? Забрать страх ваш я не могу, но побыть рядом — с удовольствием.

Погладила Ромашку, приголубила коня, почесала мурлыкающему Бесенку шею.

— Ну, вот я здесь. И ничего с вами не случится. И с ним. И с нами.

* * *

Она, несмотря на ребра, ногу и голову даже надоила молока и дотащила наверх. Отыскала ячменя, меда, чтобы сварить на завтрак. Голодно.

Сварила, ссорясь с Бесенком, что едва не перевернул ведро, недовольный размером собственной порции.

Лазить через него к огню было неудобно и жарко, свитер полетел на стул.

А Эдмон все не просыпался. Тогда Элоди забеспокоилась. Опустилась на шкуры, снова приложила ладонь к его лицу, груди в милых черных кучеряшках. И поняла:

— Так ведь он горит!

И седые виски вспотели.

— И кто тут простудился, доктор, — выдохнула, сняла компас, навесила ему на шею — на всякий случай. — Даже мокрую одежду снять не потрудился. Да и я хороша…

Потянулась к кочерге, чтобы встать и поискать ивовую кору — если он не использовал всю на нее утром — только он схватил ее за запястье.

— Держись, Эль… — пробормотал в полубреду. — Я иду…

Элоди легонько коснулась горячего лба мужа губами. Взяла его руку в свои, сжала.

— Я здесь, Эдмон. Все хорошо. И, конечно, я держусь. Непременно дождусь тебя, милый мой доктор.

Погладила по голове. И была вынуждена с досадной тревогой добавить:

— Но если не снизить тебе температуру, ты никогда до меня не дойдешь.

Донести ему на хромой ноге питье и воду на компресс было делом непростым. Напоить его, пытающегося метаться, сучить ногами, дрожать и сдавленно кричать, бормотать про Лондон и чуму — еще сложнее.

— Ну что ж такое, — едва не заплакала Элоди, снова сгребая его руки в свои и целуя дрожащий палец за пальцем. — Ну, хороший мой доктор, я здесь. Твоя ведьма. Я приду к тебе в твой сон и расскажу тебе — нет там чумы, нет там огня, нет там никого, кроме меня.

Взялась обтирать его лоб, щеки, лицо, и уговоры складывались в стихи, а стихи — в мелодию. Эдмон затих, хотя напряженная складка на лбу так и не разровнялась.

Элоди окунула в воду с уксусом компресс. Пришлось прилично подержать, чтобы ткань охладилась. Нога затекла, ребра, пусть и не сломаны — ныли о пощаде. Покосилась с недовольством на поблескивающий от огня смирный компас и недовольно шепнула:

— Почему ты помогал мне и Оуэну, а моего сасанаха лечить не хочешь⁈.

Продолжила промакивать шею, плечи, грудь, живот. Дошла до штанов и нахмурилась. Они ему мешают. И — ох! — мокрые ведь насквозь, merde! Травой и дождем воняют, и конским потом, и еще кучей ароматов различной степени приятности — шерсть отлично все это в себе хранит вместе с опасной здоровью влагой.

В пояс убегала дорожка волос, которыми он зарос еще на груди. Ой. Элоди покраснела.

Но ой не ой — они давят, они мокрые и грязные, а еще он ей муж уже не только перед камнями, но и в английской книге законов, так что что тут такого, в конце концов?..

Рубашку она уже с него снимала, даже дважды, так что чего смущаться?

— Ну, доктор, это все только ради твоего здоровья, — решительно закусив губу, она принялась расстегивать пуговицы, только мокрые пальцы все соскальзывали. — А говорили, что ты часто моешься. Куда грязный такой и мокрый, кто про простуду болтал, что нельзя… Да сколько ж вам этих пуговиц шьют⁈.

Штаны пусть и были широкие — Эдмон носил так называемые кюлоты — но не то прилипли к бедрам, не то еще почему застряли намертво. Элоди опасливо покосилась на лицо мужа и… покраснела, как вареный в котелке рак. Потому что бледный доктор пришел в себя и с интересом наблюдал, чем она тут занимается.

Элоди тут же ойкнула, отдернула ладони, подскочила и со стоном рухнула обратно на больной подвернувшейся ноге.

* * *

Ведьма свалилась ему на грудь так, что с кашлем и дыхание вышибло. Эдмунд не сразу смог поймать его ртом обратно, но жену, мятежно шебуршащую ногами и руками обхватить крепко успел.

— Что это было, Эль? — хрипло выдавил он.

Потому что все, что казалось непобедимым и нескончаемым, вдруг отступило во тьму, а во тьме закружились светлячки и ее песня, а потом он открыл глаза и увидел ее. Она сосредоточенно копалась в пуговицах не его штанах и казалась смущенной до предела.

И все дурные видения тут же рассеялись, как не было. И в груди родился смех.

Только красная ведьма объяснялась очень серьезно, упираясь мокрой холодной ладошкой ему в грудь и размахивая пальцем у носа.

— Кошмар это был. У тебя. И лихорадка — не чувствуешь? Она не была, а есть, и очень даже есть! Кто в мокрых штанах спит⁈

И в рубахе почему-то. Грязной, его рубахе. Шлепнула руку, которая сама собой полезла проверить — его или нет, и насколько грязная, и такая ли же она грязная под ней? И температуру, и синяки…

— Вы больны, доктор! Я… обследую, вот!

— Я тоже, — фыркнул он и, кряхтя, потянулся ее поцеловать.

И она смущенно потянулась в ответ.

* * *

Потом они полулежа хлебали ячменную кашу, кормили друг друга, ругаясь, кто больше болен и слаб, слушали ливень и бурю, обнимались. И все такое прочее. Штаны давно сушились у огня, вместе с рубахой.

Объевшийся подачками Бесенок пригрелся в ногах, в шкурах и громко мурчал — кто бы ждал такого шума от мелкого котенка.

— Знаешь, — сказала она тихо, глядя, как неистовые струи воды плачут по стеклу, — а я теперь тоже не смогу спать без тебя. Мне в темноте… кажется, что повсюду руки, которые тянутся ко мне.

— Эль…

Его даже судорогой передернуло от ее слов, он прижал ее плечо крепче, но не слишком, чтобы не задеть синяки на ребрах. Поцеловал в висок.

— Я не хотела говорить… Потому что ты боялся… Так боялся, что был готов обвинять себя до скончания века. А как мне жить с таким⁈. С тем, что ты себя обвиняешь? Вдруг заобвиняешься до смерти, как Бастьен, будешь несчастлив и несчастливым умрешь? И решишь, что тебе лучше быть дальше, только бы меня не расстраивать, и что ты не справишься?

— Эль!

Что он мог еще сказать, что это, как не упрек ему самому? Но что он может сделать с этим?.. Он бы очень хотел, но время показывает: он не всемогущ. А если не всемогущ, то что остается, как не дрожать над тем, кого снова можешь потерять?

— Ты ведь верил, что справишься, так верил! С дольменом вот например. Не сдался. С преподобным — тоже…

— Я успел только чудом, Эль.

— Но ведь успел! И было чудо. И хорошо. И забыли. Что ты говорил про тех, кто побывал за чертой жизни и смерти? Что надо просто жить?

— Но это не одно и то же, ведьма моя, — возразил Эдмунд. — Жить, когда тебе нечего больше терять, и жить — когда есть. Я был самонадеян и с дольменом, и со священником.

— И когда решил жениться на мне? — спросила она вдруг с обидой и отпрянула, чтобы посмотреть в глаза. И стало холодно. — Тоже скажешь, что недостоин, и уйдешь?

Эдмунд неловко почесал затылок: волосы снова развязались. О чем она вообще?.. Глуповато ухмыльнулся и выпятил грудь:

— Ну, я зашел куда дальше Бастьена.

— И тем хуже для тебя, если ты уйдешь! — вытянула она обвинительно палец. — Уйти, не появившись — это одно, но уйти, когда… когда я тебе даже пуговицы расстегивала…

Эль отползла еще дальше, теряя с себя шкуры и слезы.

— Это непростительно, вот! — и спрятала лицо в ладони.

Эдмунд потянулся, подгреб так нежданно-негаданно расстроившуюся ведьму, привлек к груди бережно, стал гладить по голове, спине, осторожно, чтобы не задеть повязку и швы:

— Ну, ведьма моя, ну кто сказал, что я ухожу? Куда я уйду от тебя? Что ты такое себе придумала?.. Ну что ты?..

И целовал по волосам, и в лоб, и по лицу. Да ведь он ради нее мчался через буррен, и едва не убил священника, а прядь собственных волос добровольно подарил камням — ересь какая! Кружил ее под окнами Падди, чтобы все видели, вез стекло в такую даль, и дурного котенка, что нагадил на порог утром. Да он все для нее сделает, проблема только в том, что этого однажды окажется недостаточно…

— Просто оно всегда так кончается, — размазала она ладонями слезы по щекам. — Если себя обвинять. Обвиняешь, обвиняешь, и решаешь, что будет лучше без тебя.

— Ну… — запнулся Эдмунд.

Он не знает как, но если ей это важно…Или — если она права… Может, хотя бы попробовать?..

— Ну, хорошо, я постараюсь. Себя не обвинять…

Эль встрепенулась мгновенно, мокрое ее лицо озарила улыбка, которую не портили даже заметно поджившие раны от веревок. Таки алтарь в пещере чем-то особенный. И этот компас. И она сама. И все, что говорит.

Или это просто лихорадка на него так действует, что разум затуманен.

— Просто помни, что то, что ты великолепный, не значит, что ты без предела. Даже у океана он есть — предел — но он же от того не переживает. Знай себе волны вьет. И вон — грозный какой и красивый.

Он засмеялся. Как у нее все просто-то. Он — великолепен?.. А еще в горячечном бреду она упоминала, что его любит.

— Мы ведь прежде рассказывали про страхи, и я тебя за руку держала, когда тебе снились кошмары — помнишь?..

Но это тоже не одно и то же. Потому что те кошмары не касались ее, и говорить о том, что не касается — проще. Хотя… в тот раз ему снилась и она. Пусть он и не сказал ей об этом. Но что, если она права?.. И истина настолько проста, что он не видел ее до сих пор?..

Думалось плохо. Но, может, это и к лучшему. Эдмунд тяжко вздохнул, не сдерживая, однако лукавства:

— Придется уж мне постараться, раз мы зашли так далеко и ты мне даже расстегивала пуговицы на…

И тут же получил болезненный втык в бок. И еще кулачком в грудь, и еще. Поймал их оба, заканчивая возню тем, что подмял под себя:

— Я помню, моя ведьма — воин. Ты и в девичестве была такой, Элоди Хейл?

Глаза ее сверкнули задорными чертиками, несмотря на то, что — наверняка — ребрам было больно.

— Вот закончится буря — и я тебе покажу. Ты верхом на коне, а я на Ромашке, до твоей стены.

— И что ты хочешь за победу? — прищурил он глаза.

Она ответила неожиданно серьезно:

— Чтобы мы не отстранялись друг от друга из-за страха, как Эшлин и Дермот. Она пришла ко мне тогда и спросила, что ей делать: она боится его отпускать от себя. И он за это ее почти ненавидит. И… ты видел, как между ними все грустно? Будто… будто только фасад, а внутри… никакой очаг не горит, как у нас сейчас. Я сказала ей слушать ветер, потому что совсем не представляла, что так может быть между близкими. А теперь… Вижу и боюсь. Больше всего остального. Эдмон, если тебе будет страшно… просто скажи. И я просто скажу. И мы сядем вместе пить лунный свет, или я спою тебе колыбельную, или ты меня отвезешь к дольмену и проведешь через Яму Печалей за руку и скажешь ему «отдай»… И все будет хорошо. Страх не уйдет, но никто не останется с ним один.

Эдмон вздохнул, обнял ее крепко, этот аромат соли и меда от ее волос. Повозились — и силы иссякли, пусть между ними где-то там и греется компас, перекочевывая с шеи на шею, с груди на грудь.

— Дулайн не ошибся с данным тебе прозвищем. Мудрая моя ведьма.

— Да какая мудрая… — сонно прошелестела счастливая Элоди в его объятиях. — Просто… просто одно дыхание на двоих — оно… должно быть свободным ведь, счастливым, настоящим, а иначе зачем оно вообще. Как будто на клифе стоишь и ловишь бриз…

— Совершенно верно… Дыхание мое… давай спать и слушать ветер во сне? Я уже не очень понимаю, что ты говоришь. И ты устала.

— Моя мудрость передалась тебе подобно заразе, доктор мой… — согласилась она уже где-то вдалеке.

Но в том же самом далеке, в которое проваливался он. Вроде Полуночного рынка, где можно купить что-угодно. Или где они одним дыханием ловят ветер на обрыве у океана.

* * *