И ночь превращается в день,
И боль превращается в смех,
И в сон превращается смерть —
Я здесь…
Немного Нервно. Я здесь
На печально ему известных буераках — тех самых, что отделяли Эдмундово поле от дома Элоди — погода начала портиться. С океана летел пронизывающий, пусть и теплый ветер, а небо съедали темно-серые клочки туч, гонимые со слабо различимых в надвигающемся шторме Аранских островов.
Конь запнулся на болотной кочке, припал на одну ногу, уставший доктор едва не уронил свою ценную ношу, и горячая от жара Элоди очнулась.
— Еще немного, солнце, — приободрил Эдмунд не то коня, не то себя, не то ее.
Явно не Ромашку, которая, довольная свободой, перла по буррену первой, на сей раз без лишней спешки. Прямо к заветному плющу, вероятно. Как он мог не забрать рыжую корову с собой? Их ждет не один день выздоровления и осады: он не сможет вернуться ни в «Забияку», ни в деревню.
Возможно, начинающаяся серая непогода им и на руку — задержит возможную погоду. По буррену никто пока не догадывался искать домик ведьмы, на тропу и в ясную погоду лезть боятся. Так что есть шанс спрятаться. И главное — спрятать ее.
Свернул бы шею капитану и всей его команде — так думал мрачно Эдмунд. Только опыта у него в этом нет, и все внутри против такого решения проблем.
— Мы… где? — очнулась и пробормотала Эль, цепляясь за его рубашку. — Это рай, да? Раз ты рядом, Эдмон — то рай…
— Рай на земле, свет мой Эль. И ад — тоже. Даже не думай отправляться в иные. Ни со мной, ни — тем более — без меня.
Изморось просыпалась с нахмурившихся небес ледяной пылью. Он попытался укутать ее покрепче в собственный камзол. У самого спина уже и так взмокла от пота, усталости и волнений, чем штормовый ветер злорадно воспользовался. Не схватить бы и ему лихорадку. Иначе надеяться не на что.
Ведьма устало прикрыла глаза, тулясь отчаянно и доверительно — жаром пышет совсем… Но фыркнула негромко:
— Мне привиделось, или ты правда угрожал священнику протезом?
— Мойра угрожала. А я венчался. С тобой.
Конь снова оступился, захрапел. Эдмунд полез в нагрудный карман, выгреб оттуда компас.
— Эль… как ты делала… чтобы конь не боялся? Помнишь? Боюсь, мы не доедем иначе. Эль?.. — он затормошил жену, что уже впала обратно в лихорадочное полузабытье.
— Просто… это просто все… Эдмон… Так хорошо, что ты… был тут… И пришел найти меня. Я… не забуду…
Черт. Эдмунд надел цепочку ей на шею, прижал к себе крепче, погладил коня по холке, как она заповедовала гладить корову:
— Милый мой, еще чуток. Умоляю тебя. Скоро за буераком будет дом. Там… вкусный плющ. Правда — Дейзи соврать не даст. Слышишь?..
Компас мерцал у спящей Элоди на тяжело вздымающейся груди, как он это делал прежде. Она отдала его Оуэну, когда тори умирал, и он не умер. Черт его знает, как оно работает и работает ли — Эдмунд уже совсем с этими камнями запутался — лишь бы помогло ей.
— Не дай ей умереть, — попросил он кого-то или что-то. — Я все отдам…
В конце концов — ее однажды уже вылечила светящаяся пещера. Элоди отдала за то свою душу. Он выторговал ее обратно. Себе. А что теперь готов отдать, чтобы выторговать и жизнь?..
Да все, что угодно. Пусть придется ради этого всю оставшуюся жизнь спать среди гнилушек. Что это, как не отличная возможность их исследовать?
Впрочем, для начала нужно ее осмотреть. Может, и не придется просить камни. Он бы очень не хотел снова с ними связываться по-крупному.
— Давай же, милый, — потрепал он в очередной раз спотыкающегося коня, ковыляющего на очередной холм меж трещин в камнях и колючек. — Помоги же, буррен. Мелвин говорил, ты благоволишь к влюбленным, ты ведь благословил нас на Яме Печалей, помнишь?..
Дейзи оглянулась, вытянула шею и издала свое коронное одобрительно-ободрительное «Му!». И за последней вершиной наконец показался ее клиф и дом, покрытый плющом.
Он распахнул дверь в домик на клифе с ноги. В ее дом. А вдруг с петель слетела?..
— Эдмон, понежнее… — промямлила Элоди, уткнувшись в его отвратительно пропотевшую подмышку. — И вообще — ты же устал, а…
Но доктор разве слушал? Проскользнул за занавеску рваным шагом, и в глухом сумраке пещеры положил ее на слабо мерцающий алтарь. Подмостил под голову свитер.
— Сначала я тебя осмотрю.
Высек кресалом искры над свечами на стенах, вставил новые из ящика, и не останавливался, пока Элоди не пришлось болезненно прищуриться.
— Ярко… — пожаловалась она. — И жарко…
Потянулась к воротнику платья, но поняла, что это то нарядное красное, и там воротника нет, а ей кажется… Эдмон схватился за лиф, быстро расправляясь пальцами с крючками — «прости, свет мой, но он и так держится на честном слове, и ты мокрая насквозь, заболеешь, я нежно» — а когда ткань не подалась, потерял терпение и вовсе рванул, чтоб снять и отбросить прочь вместе с юбками.
— Эй! — слабо запротестовала Элоди, прикрываясь руками, и заскулила, едва коснулась ребер. — Ребра сломаны…
— Ведьма, спокойно, я тебе не причиню вреда, — осторожно приподнял он чудом уцелевшую сорочку, холодными руками ощупывая побитое тело, дрогнувшим голосом уточняя: — Он… обидел тебя? Капитан?
Как ни было ужасно вспоминать ту страшную ночь, как ни страшно было позволить себя касаться кому бы то ни было теперь, беспомощное смятение доктора было столь трогательно, что она и не испугалась совсем. Он волновался и не знает, как сказать об этом. И даже то, что он тут с нее срывает платье — чувство, что вообще, будто так и надо, вот как так бывает?.. Элоди даже засмеялась было, но пришлось прерваться — тут же скрутило живот. И честно ответила:
— Не сильно, больше напугал… Кхе… Эдмон! — взвизгнула, когда его холодная ладонь легла на живот. — Ничему не учишься!.. А кто руки греть будет⁈
— Не привередничай… — осторожно прощупывал он ребра. — А бил кто? Солдаты?
— Бил?.. Нет, что ты. Это мы с капитаном схватились и покатились по буррену. А там камни, знаешь, вот я и пооббила бока… Ребра хуже всего, да? И коленка еще…
Эдмон даже отнял руки, как громом пораженный.
— Вы с капитаном что?..
Элоди пожала плечами, прищурилась, чтоб посмотреть на его лицо. Ох, свет сам по себе ужасен, но выражение его рожи того стоило… Хихикнула, обратно жмурясь. До чего приятно холодит спину алтарь, а веки накрывает темнота.
— Ну, я пыталась сбежать, а он меня схватил…
— Час от часу не легче! — воскликнул Эдмон над нею. — На ком я женился, Эль?
Нагнулся почти впритык — она почувствовала по дыханию.
— На ведьме, — улыбнулась Элоди лукавой улыбкой, потянулась и чмокнула — попала в нос. И обнаружила, что он тащит с нее сорочку через голову, смутилас: — Что ты творишь, доктор?
— Обследую. Чисто ради исследовательского интереса, так сказать, — наверняка язык показал, мальчишка. — Не дергайся, ведьма-воин. Так больно?
Он нажал на грудную клетку с обеих сторон холодными ладонями, и она аж закашлялась, дернулась.
— Ай!
— А так? — прошелся по бокам пальцами, как по бубну.
— Щекотно! — засмеялась и извилась Элоди на камне.
— Ну что ж. Хоть чем-то легче. Ребра не сломаны, ведьма моя. Только синяки. Посмотрим колено… ну что за отвратительная ссадина!
Элоди сцепила зубы, пока он там копался. Только затягиваться начало…
— Солдаты… Уилл и второй, не помню, как звали… Такой с усами… Ах! Они обработали раны, кажется.
— Солдаты⁈.
Элоди с готовностью закивала, только чтоб не думать про боль в колене. И про то, как от жара пытается от нее отречься сознание. Нет, она не хочет его снова терять!..
— Я говорила про сокровища в сундуке. Они думают, я фейри. Вот и помогали. Кхе. Ради мзды.
— Свет мой, но там же только рубашки и платья!
— Немного камушков на них же есть… Так что все не должно быть плохо.
— Да, все и правда не так плохо, — сухо констатировал Эдмон и полез ледяными пальцами к опухоли на лодыжке. — Рана не заражена, молодец твои усач и Уилли. Только зашить. Только все равно я никогда не смогу себе простить, что позволил такому с тобой случиться.
— Да причем здесь ты! — зашипела Элоди.
Потому что иначе она бы кричала от боли — в лодыжку будто кол вогнали, она только теперь почувствовала. И потому что из-за этого своего дурацкого страха он был так близок и так далек одновременно. Ну какая в том его вина⁈.
— Дай тебе волю — ты всю вину мира на себя взвалишь. Вы с Бастьеном два сапога пара и… А-а!
Муж схватился цепкими пальцами разом за стопу и за голень, резко повернул, и от острой боли под закрытыми веками сверкнула молния.
— Вправил вывих, — сообщил он, отражая ее недовольство, как зеркало. — Тоже не сломана — да вам везет, госпожа ведьма! Теперь покажи голову… — и осторожно повернул ее всю на бок, зарылся в волосы рукой, и там как раз холод пальцев был жизненно приятен. Голова горела вместе с сознанием.
— А вам, доктор, похоже, полюбилось мучать несчастных на моем алтаре, — едко ответствовала Элоди.
Он за нее боится и себе не прощает ничего, а ей лодыжки вправляй, отдувайся! И не отвечает еще по делу.
— Естественно… — пробормотал он совсем рядом, дыша в запекшуюся корочкой в волосах рану. — Тоже промыть и зашить. Правда, придется обрить часть волос.
— Только не это!
— Немного. За красоту не переживай — я ведь все равно на тебе уже женился. Но вот что меня беспокоит — так это твоя лихорадка.
— Ой, — попыталась Эль держаться молодцом и не думать про бритый затылок — ведь понятно, что надо, а еще понятно, что она сейчас снова провалится в сон, и там будет страшно и не будет его, — это просто легкая простуда, оправлюсь. Столько раз уже болела тут и выздоравливала. Стены тут лечат, я же говорила тебе. Просто поищи ивовой коры от лихорадки… И мазь на лодыжку, ладно? Болит сильно, а ноготковая мазь успокаивает раны. Должна еще остаться в шкафчике над…
— Ты сейчас у меня выпьешь маковой настойки, и я зашью раны.
— Нет! — испугалась Элоди мгновенно. — Не хочу спать!
Во сне нельзя было с ним задираться и чувствовать себя живой. Там, во сне и забытьи, было пусто, холодно, темно. И… чужие руки. Всюду — липкие, сильные, от которых не отбиться…
Холодный пот прошиб поверх горячки.
— Свет мой, а болевой шок? Компаса и пещеры может оказаться мало, — погладил Эдмунд ее по голове.
И стало чуточку легче.
— Спать буду только с тобой. Ты сам так хотел — помнишь? Шей вживую — я потерплю.
— Прошу… — вздохнул Эдмунд, — хотя бы три капли. Чтоб притупить ощущения.
Она наморщила нос, соглашаясь на компромисс. Все же больно до слез, она долго не продержится. А он сам, вон — на соплях.
— Только три капли!
Где там! Коварный муженек обманул — она уснула еще до того, как он взялся за иглу. Только попенять за порванное платье и успела. А оно ей нравилось, между прочим, и ему тоже…
Изможденный Эдмунд Хейл присел у камина на тюленью шкуру. Все обошлось малой кровью: ведьма простудилась, но ивовая кора и пещера успокоили ее дыхание, обтирание, настойка и тепло сделали свое. Хоть с камнями не нужно заключать никаких сделок — он уже не соображает. Нездоровый румянец на лице больной спал еще до того, как он зашил и перевязал раны, забинтовал крепко лодыжку, Ромашку и коня в нижней пещере от надвигающегося шторма, туда же забросил за шкирку возражающего Бесенка, и кот тут же полез в сундук с тряпьем. Постоял снаружи под ливнем, надеясь, что тот смоет с него грязь и — хотя бы немного — вину и усталость. Сменил одежду, подготовил лекарства, чтоб дать ей, когда проснется, разжег огонь, устроился на шкуре…
С последней бутылочкой лунного света из ее шкафа. Он не смог уберечь единственного близкого человека. Снова… Снова бессилен. Снова бесполезен. Ей было так страшно, с ней столько могло случиться, ей так больно теперь… А он что?.. А он ничего не может. Эдмунд сделал горький глоток, прикрыл глаза, откинулся головой на каменную стену.
И из пещеры раздался грохот. Вздрогнул, подскочил: за отдернутую занавеску держалась бледная Элоди, завернутая в шкуру. Очень решительного вида под сведенными бровями, несмотря на забинтованную голову.
— Ты куда⁈ — вскричал Эдмунд. — Тебе надо лежать!
— Хочу лежать с тобой, — процедила сердито ведьма. — А ты меня таки опоил моей же маковой настойкой, лжец! «Три капли»⁈.
— Эль… Тебе просто надо было отдохнуть…
Она допрыгнула на здоровой ноге до него, уцепилась, едва не потеряв шкуру, заставила сесть обратно и села рядом, кивнула на бутылку с очевидным недовольством:
— Тебе тоже, между прочим! Вон круги под глазами какие! Собрался пить без меня? У тебя тут куча места, подвинься!
И требовательно потянулась к настойке горячительных свойств. Эдмунд поспешно прижал бутылку к себе.
— Тебе нельзя! У тебя лихорадка!
— Ничего не знаю, мне уже лучше, — пожала голыми плечами его своенравная ведьма-воин. — Давай сюда склянку. Она моя, в конце концов. А ты мне голову побрил, так что вообще права голоса не имеешь.
Эдмунд засопел, не в силах придумать, что ей сказать. Он чертовски устал, он собирался спать, только выпить немного на сон грядущий… А не вот это все. Как она проснулась так быстро и легко?.. Потянулся к ее лбу — неужто лихорадка и правда спала?..
Ведьма в ответ на ладонь сощурилась и погрозила ему пальцем:
— Собрался страдать один, верно ведь? И не надейся, — ловко перегнулась через него и перехватила трофей. Будто и не умирала пару часов на алтаре. Эдмунд пораженно проводил взглядом светящийся ровно компас на ее груди, едва прикрытой шкурой. Это его действие?.. Пещеры?.. А Эль сообщила мстительно: — У ведьмы тоже есть страдания, которые стоит залить. Так что не жадничай.
Опрокинула в себя пару огромных глотков до того, как он успел отмереть и перехватить.
— Эль, не шали!
— У меня потрясение и я богиня — мне можно. Расскажи про Лимерик. Или что угодно расскажи. Слышишь, как ливень стучит? Уютно так…
Эль придвинулась поближе, положила голову ему на плечо. Вот что ей тут скажешь? Правда ли он ее выкупил у камней своей наивной жертвой, или это навсегда в крови остается?.. Какой она была прежде?.. Такой же сорвиголовой? Может, тут дело в наследстве Элоди Моро, а не магии камней?
Эдмунд принял протянутую бутылку, как в тот памятный первый раз. Сделал глоток. Погладил жесткий власяной браслет пальцем, покрутил запястье, глядя, как пляшут блики от огня на красной нити и волосах цвета потемневшей меди, отражаются в мутно-лунном свете прозрачной склянки.
Ливень стучит, но слышно его совсем немного, куда больше — рев океана и свист ветра. Крепкое стекло окошка, что они ставили вместе, надежно защищает от буйной непогоды. Сегодня им нечего опасаться погони.
— Ну… в Лимерике живет Калека Мелвин, он кузнец, похож на нашего Падди немного, только огромный.
— Да? — сонно пробормотала она, уютно зевая.
Пламя в очаге мерно трещало, и торф испускал свой травяной горьковатый запах. «Лунный свет» теплом лился по венам. И ведьма была рядом. И ничто не было снова страшно. Смерть стала сном, ночь — днем, и даже боль — смехом. Просто потому, что она здесь. В очередной раз стали, и она в очередной раз здесь.
Может, оно так и будет, так быть и должно? И бояться нечего? Она отругала его, но что он станет делать, если… если однажды ее здесь больше не будет?..
Корова Ромашка уже не поможет.
— И что там Мелвин?..
— Он делает протезы.
— Тот, что ты привез?..
— Да.
— Он что — вот так просто взял и дал?
— Нет, конечно… Сначала меня убить собирался. Я же сасанах, а он ирландец. Может, и тори еще…
— Эх, доктор мой… — потянулась она, чтобы его поцеловать, да не удержалась и повисла на его руках, едва Эдмунд подхватил ее жаркое от лихорадки тело. Внимательно разглядывала мутными глазами его лицо, как в первый раз, ткнула пальцем в щеку, как тогда, пытаясь растянуть из этого улыбку, — неразумный сасанах… Сначала он побеждает мир без меча, а потом ругает себя, что недостаточно хороший… Не смей. Я ведь тебя люблю, доктор, знаешь. Улыбнись же. Хочу посмотреть на ямочку на твоей небритой щеке.