У открытых вод жить — значит жить на краю времени и у самых его истоков. Значит спать у ворот во вселенную со всеми её чудовищами и собственными живыми звёздами, рассыпанными в глубокой кромешной тьме. Значит быть наедине с собой и целым миром одновременно.

Мама Шамана.

Прощались на сыром рассвете тепло и нежно, но торопливо. Потому что иначе ни в какой Лимерик он никогда не уедет, и Эль права — лучше добраться туда затемно.

— Еще нарвешься на каких-нибудь тори, прознают, что ты сасанах — и что мне тогда делать… — сказала она, проверяя, крепко ли он затянул подпругу. — Так что нечего меня опекать. Что мне тут станется. Да и Бесенок рядом.

Он молча румянил на костре обрезки застарелого бекона Падди. Все лучшее ирландец продал на субботней ярмарке в Эннисе, а нового заготовить не успел. Дымок смешивался с предрассветным прогорклым туманом, который тщетно пыталось рассеять робкое утреннее пятно солнца.

Дольмен казался лишь силуэтом из снов о Полуночном рынке. А ее ступни под красным подолом снова были насквозь мокрые.

Она подошла, стащила горячий кусок у него, хмурого, из-под носа, громко обожглась и едва не упустила ему же на макушку. Нагнулась и поцеловала туда, где не упало. Зарылась носом в волосы, елозя по шее пальцами, спускаясь к груди.

— Ты весь продымился, Эдмон. Ну, чего ты такой насупленный?

В Лимерик надо. И по протезу узнать, книг прикупить, продать сухостоев и отваров, которые он успел изготовить за это время. Попытать счастья документы ведьме выправить, да и башмачки купить покрепче.

А она сделает то, что вроде как нужно сделать. Как минимум — ей самой для спокойствия. А возможно — и объясниться с 'опекуном"-дольменом.

Однажды он и с ее отцом объясняться будет. Но про эту ночь мсье Моро лучше не ведать, пожалуй. Она была какая-то правильная и безумная одновременно.

Он отложил веточки с мясом, дернул ее легонько вниз за шаловливое запястье, поймал, ойкнувшую, жующую и замасленную в объятия. Рассмеялся.

— Ведьма ты, — чмокнул в нос. — Я так не уеду.

— Задержишься еще на несколько часов, — согласилась она, серьезно накручивая на палец волос на его груди.

— И никакого Лимерика затемно.

Поцеловал жадно, будто она — это бекон, который с голоду хочется сгрызть побыстрее.

— И я тебя не пущу до завтрашнего дня, — засмеялась запыхавшись, едва отстранилась.

— Может, и не беда? — потянулся Эдмон обратно к ее лицу.

И получил надгрызанный кусок бекона вместо нее. И смех. И жирный палец в отстраненный силой лоб.

— Подумай об Оуэне, — строго велела ведьма, не слезая с его колен и морща назидательно нос. — Всем будет лучше, если он поскорее сможет уйти в свою Коннемару.

— Вечно я должен думать о ком-то другом, а обо мне кто подумает, — проворчал Эдмон, спихивая ее прочь. — Иди отсюда, не вводи меня в искушение.

— А о тебе подумаю я, — хвастливо заявила Эль и сделала счастливый круг — он мог бы поклясться — гальярды вокруг слабенького пахучего болотом костра.

Неизвестно откуда материализовавшийся Бесенок — впрочем, черному коту положено — важно чавкал над куском недожаренного мяса. Эдмунд Хейл ругнулся, кот юркнул с добычей в траву, и пришлось им довольствоваться на завтрак тем, что осталось.

Эдмунд понимал, что и ему надо побыть с этой новой микстурой чувств и приобретений наедине. Во мгновение ока он стал женихом и мужем, вырвал свою суженую из лап предрассудков и суеверий, пролил кровь на камни и избавился от кошмаров. Это было слишком невероятно, чтобы вот так просто вернуться домой.

С этим следовало побыть наедине. Привыкнуть, услышать, распробовать.

Может, и она не ради дольмена его прогоняет, а ради того же самого. Думали, что не станут никогда в омут с головой, и как объяснить это все — кто скажет?..

В общем, ведьма была права, выталкивая его прочь, просовывая его грязные сапоги в стремена, словно сам он не может, выравнивая, поглаживая. Запихивая ему в сумку половину того, что называлось сыром.

— Я все равно быстрее тебя ворочусь, — припечатала сию несправедливость Эль, — да и привыкла питаться чем попадя.

— Больше такого не будет, — строго пообещал Эдмунд, нагнулся с лошади, чтобы в очередной раз поцеловать ее.

Легко, быстро, мимолетно. И уже страшно. Страшно, что что-то случится, если он оставит ее здесь одну. Потому что со всеми случалось. Даже если не оставлял.

Скептически оглядел дольмен, что стал вдруг для них дверью вовсе не в никуда, а в какое-то немыслимое и негаданное, хрупкое неповторимое счастье.

— Ты точно справишься здесь?..

Элоди обернулась на гору камней. Укуталась в плащ, натянула под ним рукава свитера — он собственноручно надел на нее поверх красного платья еще на каменной плите крыши. Потому что холодно. Потому что она — ценная.

— Ты же уже его убедил, — мурлыкнула ведьма, улыбаясь неприлично счастливо. — И он точно не против.

— Береги мою ведьму! — привстал Эдмунд в стременах и крикнул камням. — Спрошу ведь, если что случится.

Его румяная с ночи ведьма рассмеялась, убирая с лица слипающиеся от влаги волосы.

— Ну не будь таким мнительным, Эдмон. Я не туман — не испарюсь. Главное — себя береги, с дороги не сворачивай, коня не гони больше нужного, но и не сдерживай. Поесть не забывай. Да, и где попало на ночлег не останавливайся. Чтоб никаких красавиц! — сурово нахмурилась, поднимая пальчик. — А то нажалуюсь дольмену, и тебя истопчут призрачные всадники. А я спляшу на твоих костях и спою гимн катар. Или в очаге сожгу, как ногу Оуэна.

Он усмехнулся. Беззаботная Эль. Грозная и милая. Такая неземная в своем красном платье под синим свитером Оуэна и этим зеленым ведьминым плащом.

Женщина его сердца.

— Ну, езжай. Солнце уже вон как высоко поднялось, — ткнула она в небо. — Верю я, верю, что не станешь к красавицам ходить. Иначе тебя бы тут не было. И… если пить за наше здоровье станешь, не усердствуй…

Эдмунд легонько пришпорил коня.

— И ты не исчезай.

Поцеловал ладонь, вытянул и дунул в ее сторону — так дамы при дворе посылали воздушные поцелуи. Элоди где-то в воздухе поймала в кулачок, поднесла тот к губам, а затем к сердцу.

И так и стояла, пока туман не проглотил ее яркую фигурку в золотисто-белесую мглу.

* * *

Его силуэт растворился в тумане, и вскоре и цоканье копыт по камням стихло вдали.

— Ну что, Бесенок, — сказала Элоди, поднимая дергающего ее юбку котенка на руки, поцеловала легонько между ушей и прижалась к черной шерстке лицом. — Вот мы и остались с тобой одни. Хорошо это или плохо… Что скажешь?

— Мяу, — глубокомысленно изрек Бесенок.

Элоди усмехнулась.

— Вот и я так думаю. Наелся? — пробралась она пальцем к теплому пузику и пощекотала там. Котенок зашипел, изогнулся, пропорол коготком мякушку ладони, соскочил в траву и утонул бы бесследно, если бы не черный хвост трубой.

Капелька крови. Элоди тут же поднесла руку ко рту, впилась в ранку. Соленая, теплая.

И вспомнила безрассудный, дерзкий ритуал доктора-сасанаха. Как он порезался, как измазал в эту кровь ее щеку.

— Он хороший, верно? — обратилась она к проступающим сквозь пелену тумана камням Ямы Печалей. — Он вырвал меня оттуда, откуда и выхода-то нет.

Закусила губу. Потому что было так хорошо, что аж плакать захотелось. Аж сердце сжималось в бесформенный комок.

— Но я тоже хочу сделать что-нибудь, — подошла она к дверям в никуда, положила снова закровившую ладонь на те самые камни, которых касался он порезанной своей. — Хочу попрощаться. Поблагодарить за все, что вы сделали для меня.

Сняла медленно с шеи компас. Тот несмело светился от прикосновения к ее рукам. Словно спрашивая: правда? Правда меня отдашь?

На внутренний алтарь вдруг прыжком кузнечика влетел воинственно настроенный Бесенок, подскочил боком к ней, боднул в ладони, отскочил, ероша шерсть. Элоди засмеялась:

— Не вредничай.

Котенок тут же сдулся, подобрался к ладоням, понюхал. Ткнулся мордой прямо в теплое тело компаса, прижимая уши. Чихнул.

Она открыла крышку. Стрелка сначала качнулась туда, куда ускакал Эдмон. На юг вместо севера.

— Он всегда показывал направление кому-то, кто приходил ко мне, знаешь, — прошептала Элоди. — А теперь показывает мне.

Стрелка дрогнула, повернулась, чтобы уткнуться ей почитай в ребро под свитером из аранской шерсти. Бесенок заинтересованно потянулся лапой. Элоди отдернула ладонь.

— Э, нет, petite diable, это тебе не игрушка.

Но Бесенок не был согласен — прыгнул прямо за стрелкой, сорвался, шлепнулся в траву, по дороге зацепившись за свитер и выдернув пару ниток. Элоди ахнула:

— Вот какие с тобой ритуалы⁈ А еще ведьмин кот! Я теперь ведь и оставить его на алтаре не могу — ты ведь загоняешь куда-нибудь в траву, да?

Видимо, да. Потому что черный дьяволенок снова упрямо забрался на алтарь, уселся напротив и потянулся лапой. Пока она водила пальцем по надписи «Бордо, 1656». Компас едва не упал на камни.

— А если бы разбился⁈ — пожурила Элоди кота.

Но разве того проймешь? Пришлось надевать обратно на шею, а Бесенок зачарованно следовал за нею. Светящаяся штучка, да. Он только заметил.

— За светлячками гоняйся. Отстань.

Но кот лез на колени, когда она раздула костер, подбросила торфа и трав, достала письма. Совал всюду свой нос, по нему же получал, а в конце концов пригрелся и перестал донимать хозяйку.

— Начнем, да?

Бесенок сонно сопел ей в руку. Элоди с волнением распечатала конверт. Перечитать все. Вспомнить. И отпустить.

'Моя драгоценная Диди,

ну что ты такое говоришь. Ты же все знаешь. Ты хорошая, в тебе такая глубина, какой не много в ком найдешь. А я был не в одном порту, не одно море переплыл, так что даже не сомневайся. Ты слушаешь людей и слышишь, что они говорят. И что не говорят — тоже. Ты любишь их. Честно и самоотверженно. В тебе целый мир. Не все могут его разглядеть, но все чувствуют его тепло и свет. Ты говоришь, что все не так? Что я ошибаюсь?

Ты можешь верить, конечно, во что угодно. Но факта это не меняет. Я знаю, что говорю. Еще с той самой окситанской пыли, со староглиняных времен и погонь на коровах.

Знаешь, недавно мы перевозили одного чудака-ученого из Бордо в Англию, так он рассказывал байку из Парижского университета. Фома Аквинский и Альберт Великий спорили, есть ли у крота глаза'.

Элоди рассмеялась, смахнула слезу, погладила теплый бок Бесенка. Теперь она вспомнила это письмо. Прежде — почти каждое слово в слово, но с последними годами буквы памяти словно выцвели, и забылось, что было правдой, а что нет.

«Спорили несколько часов, пока садовник, нечаянно подслушавший их диспут, возьми да и предложи: 'Давайте я принесу вам настоящего крота, живого. И вы сами посмотрите, есть ли у него глаза». «Ни в коем случае!» — замахали руками спорщики. «Мы же говорим о теории, в принципе: есть ли у принципиального крота принципиальные глаза».

А что бы сказал на это крот? Он — знает? Другим есть до этого дело, Диди, но они и смотреть на правду не готовы. Им до всего есть дело, но вовсе не ради правды. А крот не знает, какие там споры ведут ученые мужи. И просто живет, с глазами или без. Вот и тебе пусть никогда не будет дела до споров о тебе. Ты есть, и ты прекрасная. Просто помни это'.

— Эдмону никогда не написать такое… — вытерла Элоди под носом. — Он, в отличие от тебя, Бастьен, совсем не поэт. Так что не будем его расстраивать, — она приблизила листок к хищно пляшущему огню. Отдернула. Жалко. До боли жалко, это же так красиво. Так настояще и так… будто из бесплотной мечты. — Дочитаю… — прошептала самой себе. И снова всхлипнула

Обратилась к незримому Бастьену:

— Хотя история про крота ему бы понравилась. Но… но Эдмон оказался отважнее тебя, Бастьен. И справился со своими призраками. И мне так жаль, что у тебя не вышло… Я сержусь на тебя и жалею одновременно. И так ужасно, что и одно, и другое больше совсем не имеет значения.

'Кстати, этот ученый, доктор Безье, подарил мне просто невероятный компас — его брат делает такие где-то в переулках Бордо на заказ. Он светится в непогоду, Диди. И греется от тела. Тебе бы понравился, я знаю. Ты же любишь всякие не вполне обычные вещи.

Однажды мы увидимся, и я тебе его покажу. Мы непременно увидимся, Диди. Однажды'.

— И не увиделись… — пробормотала Элоди. — Ты не врал, ты правда хотел. Просто… не смог. И я тоже не смогла выиграть битву за нас, потому что тебе не хватило смелости встать рядом. Хотя и разыскала мастера Безье, и заказала себе такой же компас… — коснулась его рукой. — Чтобы только ближе быть к тебе… Мы играли, Бастьен, в то, в чем не могли выиграть. Мы были глупыми, такими детьми. Я понимаю это теперь — встретившись с вечностью, пожив у ее врат и… только поэтому Эдмон и я встретились. Мне очень жаль. Что тебе не повезло так, как мне. Но… мое везение было бы невозможно без тебя, Бастьен. И за это — я тебя благодарю и отпускаю.

Она вложила письмо обратно в конверт, поцеловала и бережно опустила в огонь. Бесенок заерзал и в полусне ударил лапкой светящийся шарик компаса легендарного мастера Безье.

* * *