Возьми меня просто с собой,

Куда бы ни шел ты.

Немного Нервно. Ритуал.

К дольмену поехали верхом. Ибо Эй о’Бриан сказал, что нечего повозку таскать — верхом оно быстрее и безопаснее. А книгу или протез везти если — так вот вам седельные сумки.

Зато можно было сидеть у него в объятиях, слышать его дыхание у себя на виске, ловить мимолетный взгляд, и — все законно.

Под плащом копошится недовольный тряской Бесенок, в той самой седельной сумке болтается Гарвей. Элоди уговаривала, что не надо, но где там! Сасанах оказался тверд, как английский дуб, в своем решении ее отвоевать у камней. И собирался сжечь безвинно отличную медицинскую книгу ради этого.

— Ты же сжигаешь письма Бастьена.

— У меня договор с дольменом, понимаешь? Чтобы его расторгнуть, я должна заплатить. Я и так не знаю, получится ли. Потому что менять условия договора… это не очень правильно, особенно — с природой.

— Вот и я заключу договор. Что ты — моя, и руки прочь, — заявил доктор. — Как оно работает?

Тут Элоди и растерялась.

— Ну, этого так не объяснить, Эдмон…

— Так я и думал. Тогда расскажи, почему ты в это веришь?

Элоди заерзала, радуясь, что конь идет еле-еле. Никто не хотел спешить к Яме Печалей и расставаться. Солнце подбиралось сквозь рваные перья облаков к закату, на роскошную траву ложились косые тени от нее же самой, и их общая с конем и доктором тень, смешная и длинная, падала на дорогу.

Он ведь думает, что она выдумала. Но надо отдать должное его терпению — не ругается и не смеется. Только она не выдумала ведь.

— Так все местные говорят. И я знаю. Потому что пыталась сбежать из того дома. Знаешь же… когда видишь первый раз, это жутко.

Эдмон снова кивнул, задевая подбородком ее ухо. У него щетина там. Вот забавно же — что кто-то может стать родным так быстро и так безусловно.

— Я вообще удивлен, что ты спишь в таком месте. Спала, — тут же исправил он себя. — Потому что больше я тебя не отпущу на утес.

Элоди прыснула и щелкнула его по так удобно близкому носу.

— У тебя кровать маленькая.

— Куплю большую.

— Денег не хватит.

— Наскребу как-нибудь, а до тех пор потеснимся. Не меняй тему, Эль. Ты пыталась уйти, но не получилось? Почему? Как ты вообще попала на клиф — зачем на тропу понесло?

Это было страшно. Вот так нырять в то холодное время, когда она была одна, когда тянуло на дно и не было никакой надежды, когда уже не была никем, но и еще — тоже, когда не было Бастьена и тем более — Эдмона… Элоди вжалась в его грудь, и он придержал за талию. Погладил по боку.

— Я его с моря увидела… У меня была доска с «Ла Фудра». Только потому я и не утонула, знаешь… Вцепилась намертво, а вокруг и внутри тьма, пена, соленая вода. И неизвестно, куда грести, чтобы спастись. Я задыхалась и шла на дно. И, честно говоря, была рада, что силы заканчивались, потому что заставлять себя снова вдохнуть — это адски больно. Я сказала миру «прощай» и вдруг… увидела свет. Наверху, на утесе. Будто бы кто-то позвал меня. И пришлось вынырнуть снова.

— Дом светился? — спросил тихо Эдмунд и поцеловал ее в висок. Бесенок влез ей на плечо, дергая хвостом по щеке, а потом, судя по всему, перелез на доктора.

Но Элоди была там. И ее била дрожь. А он гладил то ее бок, то бедро, потому что это самое приличное, что получалось, видимо, чтобы никого не уронить. И дальше пробираться по дороге.

— Да… Там, на пляже, есть тайный ход. По подземному ручью в дом.

— Тот самый.

— Тот самый. Я обнаружила его случайно, чудом пролетев на волне мимо громадного валуна. Внутри тайного хода тоже светятся стены, журчит вода, бормочет эхо. Я пробиралась по нему, уверенная, что попала в страну фей. В пещере нашелся сундук с одеждой и шкурами тюленей. Я сбросила мокрое, укуталась в шкуру. Полезла выше, на более яркий свет — а там этот алтарь, грибы, призрачный свет с потолка… Честно говоря, я где-то там и упала без сознания.

— Бедная моя ведьма…

— Мяу, — искренне согласился Бесенок.

Элоди всхлипнула. Кивнула. Но собралась — потому что он хотел слушать дальше.

— Я потом долго болела, бредила, наверное… И только пила воду из ручья, сушеное мясо и сухари из сундуков, потом какие-то травы… Помню плохо. Когда выбралась в деревню, Лиам назвал меня богиней, а его жена — тогда жива еще была — сказала, что это селки, потому что в шкуре тюленя. Я хотела попросить помощи, но… оказалось, что там — разрушенный английскими поселенцами дольмен, место силы. И посчитали, что я явилась оттуда, что я особенная, не человек. Сказать, кто я, я не могла, а потом вдруг обнаружила, что и компас стал светиться, дает спокойствие, которого я не могла найти так долго… Камни дали мне новую жизнь, свет и приют тогда. А если они дают, то… Но да, когда случился еще один страшный шторм, я попыталась укрыться в башню Дунагоре.

— В башню⁈

— Там никто не жил, и… ну, просто был шторм, я испугалась возвращаться по тропе. И побежала туда, потому что ведьме у человека искать приюта — не очень правильно. Только не было мне покоя, пока я не вернулась. Так и повелось… даже в Эннис я ходила всего несколько раз, и ночевала у дольмена — тогда получалось… И все равно тревога не покидала, пока я не возвращалась домой.

Эдмунд хмыкнул, подумал.

— А сейчас ты чувствуешь то же самое?

— Сейчас… я переживаю за другое, — усмехнулась Элоди.

— Но в дом тебя не тянет?

Она прислушалась. И с удивлением отметила, что нет.

— Хотя ты даже ночевала не там.

— Ну… ты же расколдовал меня. Наверное, это считается. Эдмон, может, ты и прав, может, я верю в чепуху и… всю свою жизнь верила, но уважить камни ведь лучше, чем нет? Я уверена, что мир гораздо больше и глубже, чем мы думаем.

— В этом я с тобой согласен… — Эдмон цыкнул, отпустил поводья на миг, отцепил со своей спины расставившего лапы и когти Бесенка, что тут же недовольно заорал. — Возьми его, что ли… Эль, я собирался изучить светящиеся камни из твоей пещеры. Это похоже не известняковый шпат. Дома у меня он «погас», скажем так.

— Вот видишь, — оживилась Элоди, прижимая теплого и недовольного котенка к груди, — и только в доме они работают. Потому что там — сердце раненого дольмена.

— Оуэн жаловался, что все потухло, когда занавеска была закрыта. Думаю, дело просто в солнечном свете. Если новый свет Брандта реагирует на солнце, могут быть и другие минералы. Гнилушки — тем более, тут все понятно. Испарения минералов тоже могут быть полезными, что объясняет исцеление тебя тогда, Оуэна — в этот раз.

Элоди понимала — он говорит толково. Но ей не нравилось, что он так торопился отрицать сверхъестественное. И признавать, что она верила в чепуху. Даже ничего не сказал на это.

— А как же компас? — возразила она несколько раздраженно. — Он же светился — ты сам видел и не можешь отрицать. Всякий раз, как я выходила в темноту, когда мне было холодно — грел. Да, я его купила в Бордо, чтоб был, как у Бастьена — это правда, но именно здесь он стал себя вести, как живой.

— Может быть какой-то хитрый заряд… Не знаю. Но, Элоди, это не значит, что ты верила в чепуху. Я тоже много во всякой чепухи верил, а она оказалась правдой. Ты вот например. Только — раз уж ты сама не знаешь, как оно все устроено, я буду говорить с дольменом так, как посчитаю нужным.

— Ты упертый баран, — заявила Элоди.

Она сама не знала, хорошо это или плохо. Но она его полюбила, и баран он или нет, уже значения не имеет, конечно. Потому что она для него — не чепуха.

* * *

К закату они успели добраться к этим дверям вникуда. Стоят себе на вершине холма, вокруг пустота, на сколько взгляда хватает, только травы пушистые и разбросанные каменные плиты, и щели, а эти плоские, что стоят… будто в подпол вход. И ничего там нет, разумеется, никакого подпола.

Хотя — если пройти насквозь, с запада на восток или с севера на юг — случится ли что? Попадешь ли в другой мир? На таком странном месте и поверишь же.

Спала она тут по дороге в Эннис, скажите, пожалуйста…

Элоди спросила его, раз он не верит в фейри и магию, то зачем это все. Ну, как — зачем? Изучить ландшафт и местные легенды не помешает. К тому же, Эль ведь верит. А он верит в Эль. И спасать ее, ломая то, чем она жила последние семь лет — это как-то варварски. Каково ей будет, если он вдруг ей обрубит, что ерунда это все?

К тому же — мир и вправду больше человека, многое пока что — тайна за семью печатями, и уважить это тайное знание не так уж сложно. Оно может оказаться и не ерундой вовсе.

Но, судя по ее рассказу, с Гарвеем он поспешил, конечно. Полезная дорогая книга, и необходимости жертвовать ею нет. Достаточно будет немного волос, кусок манжеты какой-нибудь. И сказать просто как есть — что он ее полюбил и просит отдать. И если хочет камень Гарвея — пусть только знак подаст, Эдмунд сожжет, глазом не моргнув. Как-то так.

Вот бы посмеялся двор над ним сейчас. Доктор готов сжечь свои книги, чтобы вызволить ведьму из плена, в который сам не верит. Что с людьми делает любовь.

Пока он расседлывал коня и стреноживал, так как привязать в Ирландии коня в голом поле не судьба, ведьма раскладывала нехитрые пожитки и раскладывала торфяной костерок.

— Голодный? — протянула ему кусок сыра. — Грания дала в обмен на «Сны Элоди». И еще есть белый пуддинг — я черный не люблю.

— Ведьма, а крови чураешься, — подтрунил над нею Эдмунд.

Эль сделала обиженное лицо, и он поспешил пойти на попятный:

— Ладно, ладно, я тоже не люблю черный. Давай поедим, и будем разговаривать с твоим строгим опекуном, ведьма моя.

— Почему ты делаешь вид, что мне веришь? — спросила тихо Элоди, зябко кутаясь в плащ и отламывая кусочек сыра. — Ты же думаешь, что это все «шпат» и «гнилушки».

— У меня пока нет тому точных доказательств, я не успел, — прошамкал он в ответ пуддингом. — Да и мир велик, ты сама сказала. Что я могу о нем знать, Эль? Только узнаю вот. Как тебя.

Компас у нее на груди будто от радости тихонько засветился. Вот это загадка, верно. Впрочем, Эдмунд чувствовал нечто подобное — тепло и спокойствие — от ее косички на собственном запястье. Покосился на колечко Маргарет на ее пальце. Не светится.

Зато светится ведьма. Волосы горят таки. Закат упал на буррен, прямо ей в лицо.

— Посмотри, красиво как, — сказала Эль, придвинулась поближе, положила голову на плечо.

Он и обнял. И кивнул с глубокомысленным «да», потому что и правда. Камни сделались тоже чуточку огненными, а трава — золотой. Небо горело до самой синевы в зените. Бесенок пытался поймать лапой не то кузнечика, не то кого-то еще.

Прыгал в траве за ним до самого дольмена. Элоди смеялась, а Эдмунд…

Эдмунд вдруг встал, одернул одежду, нырнул в инструменты. Ведьма в недоумении посмотрела на него с травы.

— Ты чего?

— Это ведь время пограничное, разве может быть лучшее, чтобы поговорить с миром по ту сторону?

И он решительно направился к дверям, сжимая в руке скальпель. Он все продумал.

— Постой, — побежала за ним Элоди, — не так, нельзя!

Но он уже вошел в эти двери, влез на камень внутри, похожий на ее домашний алтарь, и, жмурясь от луча, ткнувшегося в щеку, расставил руки, закрыл глаза.

— О дольмен, я, Эдмунд Хейл, полоумный доктор-сасанах, что искал приют от кошмаров на твоих землях, обращаюсь к тебе с просьбой. Отдай мне Элоди Моро, ведьму из дома, увитого плющом, в женщины сердца. Отпусти ее из богинь, освободи от долга, каким бы он ни был. Ты можешь прийти ко мне в любой час, если посчитаешь, что этого мало.

Он вытащил скальпель и срезал под корень прядь волос у уха, как это сделала она. Элоди вскрикнула. При этом порезался неудачно. Что ж… кровь — тоже неплохо для всяких языческих сил.

— Возьми часть меня. А я возьму ее.

Он распахнул ладонь, и внезапно налетевший ветерок развеял черные волосы и несколько седых, понес в закат мимо пораженной Элоди, у которой компас на груди тоже заблестел в очередной раз.

— Иди сюда, — протянул Эдмунд ей окровавленную руку.

— Но…

— Иди.

И она подошла. Он выбросил скальпель куда-то в траву, подгреб ее к себе на дольменный алтарь и крепко поцеловал. И все, что сдерживалось все эти дни, нахлынуло с новой, древней силой этих мест, которые и хранили ее. Вмиг потаявшая Элоди с трудом оторвалась от его губ, прошептала, тяжело дыша, и на щеке у нее осталась кровь с его ладони, и на шее тоже, а расстегнутый плащ он не заметил, как слетел на землю вслед за его камзолом:

— Тогда и я… и я ему должна отдать… Там костер, я… пойду… письма…

— Не прерывай серьезный ритуал, — выдохнул ей в лицо Эдмунд и притянул обратно.

* * *

Потом они лежали уже на косой крыше дольмена, завернувшись и в плащ, и в камзол, и в свитер Оуэна, который он сунул сасанаху, чтоб «не задуб ночью в буррене», и кто знает, во что еще, потому что холодно было. Обнимались, и целовались немного, смеялись, и считали звезды, и ничего им не было страшно.

— Ты мне так и не дал сжечь письма, — посетовала Элоди. — Это должна была быть моя жертва.

— Ты обещала дать почитать. Как я мог допустить⁈

— Эй! — ему в ребро прилетело острым локтем. — Только если ты напишешь свое! Чтобы сравнить!

— Но я уже написал свое, — показал он перевязанную ею же ладонь. — На скрижалях твоего сердца.

Элоди фыркнула и повернулась к нему боком, поводила пальчиком по груди под всеми укрытиями.

— Вот так?

— И вот так тоже, — пробежался он пальцами по ее спине, поймал нос и поцеловал. — Дашь почитать?

— Приставучий какой… Я подумаю. Так мне что ж — теперь ехать с тобой в Лимерик?

— Я буду только рад.

Ноги у нее холодные. Он нашарил их своими, заставил подоткнуть себе под колени. С простудами бороться — наказание одно. Надо в Лимерике зайти к башмачнику — бегать в тонких туфельках, что мокнут от одной росы, он ей больше не позволит.

Небо было ясное.

— О! Звезда упала, видела?

— Весной не бывает, не придумывай.

— И это я придумываю, ведьма?.. Так где там у тебя письма? — полез он руками шарить по тем местам, где могли бы быть карманы, потайные ли, нашивные…

Элоди шлепнула его по рукам, там же, под плащами и свитерами.

— Доктор, я вам не красавица с английского двора!

— Нет, конечно. Ты мне жена, Эль. Со всякими исследовательскими интересами. Твой суровый крестный отец тебя мне отдал — не заметила?

— Ладно… — смилостивилась она, от души отдубасив его кулачками в грудь. — Я расскажу тебе письмо, если хочешь. Жалко сейчас вылезать и искать сумку, хотя, если ты настаиваешь…

Он поймал ее, непоседливую, покрепче. И дохнул в ухо:

— Рассказывай.

Конечно, ничего она ему не рассказала, потому что в их настоящем им было не до прошлого.

* * *

Вообще — хотя ночи марта холодные, а спали они как зря и в чем зря, Элоди не замерзла. Правда, компас на шее остался, как и у него — цепочка, только пустая теперь. Надо купить чего-нибудь ему туда, негоже так…

Мойра упоминала что-то про коннемарский мрамор, а раз Оуэн оттуда, она его расспросит по возвращении. Ей так хотелось сделать что-нибудь для своего доктора. Который так много сделал для нее.

С самого начала — просто так. Не чтобы получить что-то взамен. Хотя в итоге… получил ее. Ну, а она его, и это даже вряд ли равноценный обмен, потому что он — это намного-намного больше, чем она. Она у себя всегда была. А его… а его у нее никогда не было. И страшно подумать, как это — что могло бы не быть.

Получается, все, что случается, оно как дорога туда, где случится что-то хорошее. И плохое тоже. Но хорошего точно будет больше. Как и Эдмунда больше, чем ее. Даже на площади этого плоского камня, который теперь вовсе не место ее силы.

Они прошли двери вникуда насквозь и вышли из них свободными.

Звездное небо сменилось над их головами. Эдмунд дышал глубоко и легко одновременно, и — тонкий серпик убывающего месяца открыл ее взору — улыбался во сне. Не видит кошмаров.

Элоди для него — крепче тимьяновой настойки. Вот и хорошо… И ей не страшно. Совсем теперь.

Да и дольмен совершенно точно не против. Она не знала, откуда это знает. Но просто знала.

Элоди тихонько достала компас с груди, из-под одеяла. Светится.

— Бастьен, ты был прав… Наша задача — не сдаваться. И та жизнь, что есть сейчас — не все. Потому что придет та, что впереди, и мы в ней будем совсем другими… И она так нравится мне, — Элоди Моро бережно поцеловала теплый корпус компаса и вернула на место. — И жизнь, и эта другая я. Такая знакомая и такая другая.

Щелкнула крышечкой. Она и так знала, куда покажет спокойно мерцающая стрелка. На того, под чьим боком она пригрелась так неожиданно. Он ей теперь север. И юг, и восток, и запад. Ее доктор Хейл.

Да что там… она теперь тоже Хейл, а не Моро. Перед камнями, звездами и Богом, и людьми тоже.

Только все все равно надо попрощаться. Перечитать письма. Осмыслить. Осознать счастье и развеять по ветру ужасы прошлого, как он развеял свои волосы.

Завтра. Завтра утром. Вылезать из его надежных объятий — выше ее сил. Скромных женских сил. И Элоди спрятала нос в его плечо, и он сквозь сон хмыкнул довольно.

* * *