говори со мной, когда входит весна в дома,

когда рядом на край постели садится тьма.

да, я знаю, что завтра утром сойду с ума,

убегая от ветра в объятья хмельной зари,

только вряд ли она меня примет, ну ладно, пусть.

я боюсь оставаться один в этой тьме, боюсь.

и уже совершенно не в силах нащупать пульс;

я уже совершенно не в силах молчать, пойми.

говори со мной, слышишь, пожалуйста, говори.

Море внутри вк, сетевой поэт.

Эдмунд Хейл так отчаянно сжимал ее ладонь, решительно вышагивая по дороге к деревне, сдвинув брови, будто жизнь на кон поставил, что Элоди было даже немножко смешно.

Было бы.

Ну, во-первых — потому что до нее как-то до сих пор не доходило, что она теперь не ведьма, а невеста. Еще не все долги закрыты, но это только дело времени. В душе все решено раз и навсегда. Так быстро, как не бывает ни в Тулузе, ни в Лондоне, а у них — в порядке вещей.

Даже пока до нее дошло, что Бастьен — особенный, прошло много лет. Но он не делал ничего, кроме того, чтоб говорить доброе, верить в лучшее, улыбаться между строк. А Эдмунд столько всего сделал за эти полторы недели, что и по зубам не пересчитаешь.

Океан, небо, трава, размокшая в слякоть за ночь дорога, Дунагорская башня за спиной, деревня перед глазами — все кружилось в счастливом танце. И дышать было снова тяжело, и одновременно — легко, будто душа улетела в облака.

Но во-вторых — ей было боязно от одной мысли появиться в деревню не как мудрая Луди, а как девушка в красном, как невеста сасанаха, полоумного доктора. Как женщина, как влюбленная женщина.

Merde.

Элоди зажмурилась, мотнула головой. Это не должно быть сложно. Когда-то надо начинать. Ветерок с океана прилетел холодным дыханием, мазнул мурашками по шее и груди.

— Что случилось, ведьма моя? — будто бы почуял доктор Хейл ее невысказанный страх, остановился.

У самого моста над речушкой. Где их уже и видеть-то могли. Элоди перевела дух, заставила себя открыть глаза, открыто посмотреть ему в лицо.

— Я… боюсь.

— Эль? — он ласково завел ей волосы на одно плечо, накинул капюшон плаща. — Я рядом.

— Я… тоже, — качнула она своей ладонью в его, нежно хмыкнув: — Но тебе тоже страшно.

— Я… — он усмехнулся, смущенно почесал бороду, цокнул языком. — Это так хорошо, что тебя потерять боюсь, Эль. Давно так хорошо не было, понимаешь. Так не бывает.

Какой же он хороший, ее доктор Хейл. Ну вот какой мужчина говорил женщине честно, что боится? Что боится потерять голову, что боится потерять ее, что вообще ему ведомо слово «страх»? Она нежно коснулась его щеки. Пусть деревня думает, что хочет… Ведьмы тоже имеют право на любовь и на то, чтобы превращаться в невест.

Он в ответ на ласку прикрыл глаза, прижался к ее ладони. А вторую не выпускал из своей.

— Эль… — попробовала Элоди на язык. — Никто не звал меня так прежде.

— Тебе нравится? — открыл доктор один синий глаз.

Элоди Моро кивнула.

— Мне нравится все, что ты делаешь, мой доктор. И обещаю — я никуда не уйду. Я буду прогонять твои кошмары — помнишь ведь, мы договорились?

И обняла. Пусть смотрят. Всякие Мойры с Нижнего Пастбища наверняка не пропустят, что доктор на мосту обнимался с ведьмой в красном платье под плащом.

Эдмунд (нет, какой из него Эдмунд — это суровое северное «унд» совершенно ему не подходит — он же Эдмон, милый и забавный, потому что «mon», потому что он ее и все!..) тоже прижал ее крепко и нежно, а потом крякнул, вдруг отстранил легко, целуя лоб под капюшоном:

— Я ведь забыл совсем, Эль. Вот же глупая голова у сасанаха!

Он полез себе под воротник, развязал знакомый Элоди с памятной ночи Элоди шнурок, стащил то самое холодное колечко… В груди что-то перехватило, когда он сжал пальцами этот потемневший ободок.

— Знаю, оно оловянное, но муж Маргарет был небогатым человеком и потому подарил ей такое, — начал пояснять ее милый сасанах, смущаясь и краснея, глядя на колечко, которое носил на шее. — Когда я стал служить при дворе и предложил ей поменять на золотое, она подняла меня на смех и сказала, что я дурак, который никогда не любил. И что оно ей дороже всех сокровищ мира, даже если бы было сплетено из травы. И оно у меня самое дорогое и единственное, Эль. Я бы поехал в Эннис и купил, но хочу, чтобы ты взяла до того, как…

Губы и не думали перестать улыбаться. Он так тепло умел говорить обо всем, что обычным людям просто болит и прячется в подвалы сердца навсегда. А потом вылезает призраками мертвяков и отравляет солнечный свет. А к нему приходит кошмарами, и он не бежит. А говорит такое.

— Ты и есть дурак, — засмеялась она, потрепав по щеке снова. — Только на сей раз — влюбленный, как я понимаю. И мне это нравится. Ну разве может быть для меня что-то дороже, чем-то, что для тебя — больше сокровищ мира, Эдмон?

Он рассмеялся в ответ, снова смущенно, снова потирая то бороду, то затылок.

— Таковы уж, видать, сасанахи, милая моя ведьма… И как я рад, что ты не против сасанахов. На мосту Дулайна, на краю земли, среди зеленой травы и рева океана я беру тебя, Эль Моро, себе. Ведьмой или француженкой, женщиной в красном платье, которую я люблю. Которая, надеюсь, делает меня хоть чуточку умнее.

Завороженно Элоди провожала взглядом, как он примеряет ободок колечка на каждый из пальцев по очереди и останавливается на том самом, безымянном. Проскочило, как влитое, хоть и с трудом проделось через косточку, но и не потеряется так. Элоди растопырила ладонь, посмотрела на фоне неба. Луч скользнул, и показалось, будто оно засветилось, как прежде — компас.

Что ж, раз так — все по правилам.

— У тебя есть при себе скальпель? — поинтересовалась она в ответ, наклоняясь вытаскивая из платья упорно торчащую нить.

Доктор озадачился.

— Что?

Элоди взялась за пряди за ухом, сплетая в тонкую косичку.

— Ты ведь со своим врачебным саквояжем. Давай сюда.

Косичка была сплетена и перевязана красной нитью еще до того, как он справился. Торжественно отрезана, скручена в браслет и обернута ему на левое запястье.

— Это, конечно, даже не оловянное кольцо, доктор Эдмон Хейл, сасанах и самый лучший человек на моем свете, но единственное и лучшее, что у меня есть моего. В детстве мы плели такие как раз из травы, но этот понадежнее будет. Им я свидетельствую тебе не только мое почтение, но и торжественное обещание стать твоей, раз уж ты готов взять меня себе среди зеленой травы, рева океана, на краю земли, на мосту Дулайна.

— Му! — раздалось за ее спиной.

У серой границы Эдмундовой земли стояла заинтересованная Ромашка и жевала ту самую зеленую траву.

— Мяу, — подтвердил Бесенок, безуспешно пытающийся поймать ее хвост.

Они рассмеялись одновременно, он подхватил ее за талию, поднял к небу, и ведьма раскрыла руки, впервые в своей жизни паря в небе птицей вместе с сердцем и душою. И кружил, кружил, и они смеялись, и болтали обо всякой чепухе и серьезном, и брели, взявшись за руки, прямо в любопытный Дулайн, не опасаясь более ничего, потому что именно так и надо жить, чтобы чувствовать счастье. Даже пусть знаешь, что однажды тьма снова сменит свет.

Они постоянно сменяют друг друга, и что теперь?.. Говорить, идти, держаться за руки, несмотря на страх.

* * *

Он был горд, он был безумен, он был пьян, когда притащил ее, блестящую глазами, через всю пораженную деревню прямо к дверям «Старого Гуса». Случайно ноги принесли сюда. Потому что оба забыли, что делают на этой земле.

Только пришлось вернуться.

На погожий денек у входа пыхтел трубкой старик Лиам в неизменном свитере и… трактирщик Дермот собственной персоной с ногой в лубках на лавке! Кто ему разрешал оставить постель?

— О, сасанах идет, — крикнул Лиам издалека. — Ну, не хворать тебе, вор лошадиный! Все знаю.

Дермот хмыкнул, кивнул Эдмунду. Взгляды мужчин остановились на Элоди и, кажется, только сейчас узнали. А она только поняла, куда они пришли. Да и до Эдмунда дошло, что повозка же не здесь. Только поздно отступать.

— Богиня Эри⁈ — удивился старик Лиам, вскочил даже. — А вы тут… в такой час, как…

Взгляд его, да даже и Дермота, так и косил на их сплетенные меж собой пальцы.

Элоди стиснула его ладонь, вздернула дрожащий подбородок, чтобы ответить, но Эдмунд опередил невесту, потому что кто тут мужчина:

— А мы вот с мудрой Луди решили пожениться. Рад, что тебе лучше, Дерри. Лихорадки нет?

Не отпуская ведьмину руку, шагнул поближе, проверил лоб, пульс, повязки. Одобрительно хмыкнул.

— Эшлин меняла?

Дерни кивнул. Вздернул бровь насмешливо:

— Свадьбу играть в «Старом Гусе» будете?

Элоди смутилась.

— Да какая свадьба⁈ — загремел старик Лиам, а ему вторили заинтересованные лица, стянувшиеся по деревне за их с Эль спинами. — Богине нельзя замуж! Беда будет! Вон уже сколько раненых!

— Богини тоже женщины, — не согласился Эдмунд. — И больше всех заслуживают тепла и счастья. Вот ты, Дерри, разве отправил бы Ифу в богини? А ты, если б у тебя дочка была, Лиам, согласился бы обречь ее на вечное одиночество?

Старик крякнул в кулак. Дерри покачал головой. Люди сзади загудели, зашептались: большинство поддерживали Лиама, единицы — доктора. Впрочем, Эдмунд не собирался устраивать в Дулайне мятеж или обсуждать с ним компромисс. Факт есть факт, и народ может иметь о нем собственное мнение, но смириться с ним придется. Так было всегда и везде. При дворе любой скандал приживался и становился обычным.

— Если же говорить о раненых — так для их добра теперь есть у вас есть доктор. И богиня — его счастливая невеста, так чего вы боитесь? Эль, скальпель, пожалуйста. Посмотрим, как выглядит шов у нашего бравого Дермота. Которому следовало бы лежать в постели, — погрозил доктор Хейл пальцем спокойному трактирщику.

— Так это правда⁈. — выскочила из дверей Мойрин с полотенцем в руках, а за ней и Ифа, и Роб, и даже Эшлин Дерри. — А я тебе, Эшли, говорила, а ты мне — не верила! Ничего мне не привиделось, я никогда не пью так, чтобы не помнить, что было. Наша ведьма выходит замуж⁈.

Напряженная Элоди засмеялась смущенно, показала ей руку с колечком. С зажатым меж пальцев скальпелем.

— Ну… да.

Ифа подбежала вслед за Мойрин рассмотреть оловянный ободок, но ее сердито одернула мать:

— Ифа!

— Но, мама, это ведь любовь, как тетя Мойрин говорила — что доктор расколдовал богиню и…

— Без богини Дулайн ждут беды, — возразила встревоженная Эшлин, прижимая сына к себе за плечо.

И направляя укоризненный взгляд в Элоди как остро заточенную стрелу.

— А как же любовь?.. — остановилась растерянная Ифа на ступеньках.

Но Мойрин уже вертела колечко.

— Эшли, не будь занудой. Дерри, ты хоть ей скажи… Я вас поздравляю, Луди! — совершенно искренне просияла девушка. — Вы прям теперь другая совсем, живая такая.

— Спасибо, Мойрин, — улыбнулась Эль с благодарностью.

Эдмунд потихоньку разрезал бинты на лубках Дермота. Мойрин и Эль болтали о чем-то. Вот и хорошо, подруги ведьме точно нужны. Особенно такие безголовые, как Мойрин с Нижнего Пастбища, что верит в заговоренное молоко и любовь. Впрочем, в любовь он теперь и сам верит.

Коснулся волосяного браслета с красной нитью, и по венам пробежало тепло. Он тоже заговоренный, наверно, как прежде ее компас.

— Сасанах пришел и отнял у нас богиню! — крикнул между тем кто-то несогласный.

Притихший старик Лиам воспрял духом и взметнул кулак в небо:

— Богиня когда к нам пришло — что случилось? — обратился он к односельчанам. — Кромвель кончился! А теперь она уходит, и чего нам ждать?..

— Гнать сасанаха! Это его вина!

Элоди отреагировала мгновенно, гаркнула в толпу, расставляя руки в стороны:

— Если попытаетесь его прогнать, тогда точно узнаете, что такое беда. Ненависть — беда куда худшая, чем бедность, потому что съедает изнутри. И никакой богине вас не спасти.

— Но что скажет буррен?.. — прилетело от Эшлин.

— Эшли, — подал голос Дермот, опрокидывая в горло стакан живой воды, чтобы заглушить боль, — иди в дом. А кто станет доктора гнать, на пиво в «Старом Гусе» может больше не рассчитывать.

— Вот, — поднял палец старый Лиам, — вот и первые беды.

— Буррен требует платы за данную силу, — вмешалась снова сердитая Элоди. — Что я ему должна — между ним и мною, и заплатила я сполна. А кто хочет чего-то своего — пусть идет и платит сам. Почему должна я⁈

Так рассердилась, что аж ногой топнула, искры из глаз едва не полетели. Мойрин рядом восхищенно сложила ладошки, да и Эдмунд забыл про промакивание швов разбавленным «лунным светом». Уши развесил. Говори, Эль, говори, твой доктор готов тебя слушать до скончания дней.

— Смотрите, компас, он горит!..

— Как солнце…

И правда — и бликом света не объяснишь. А она и не замечает. Продолжает свою отповедь:

— Богиня никому ничего не должна. Ни сасанаху, ни Дулайну, ни земле, ни морю. А что должна буррену и Богу — не вам с нее спрашивать. Она сама выбирает свою судьбу. Ваше дело, если она вам не нравится. Но если вы обойдетесь с Эри несправедливо, то что скажет вам ее земля?

— Пошлет призрачных всадников… — прошептала Ифа Дерри.

Люди застыли с открытыми ртами, глядя на ту, что была семь лет их богиней Эри. Она стоит такая прямая и гневная, а у самой подбородок дрожит. Маленькая отважная ведьма, решившая стать женщиной. И компас сияет. Эдмунд усмехнулся, вернулся к ноге Дермота.

Она справится. И он справится. С любой тьмой и будущим. Промокнул в последний раз — никакой заразы, счастье какое. Прикрыл чистой тканью. Снова коснулся своего волшебного браслета, а после обратился к хмурой Эшлин:

— Эшлин, вы отлично справились с перевязкой. Надо бы повторить. Все будет хорошо, не бойтесь. Да и вы, люди Дулайна… не бойтесь. Меня, богини, будущего. Даже если будет плохо… все равно ведь однажды становится снова хорошо? И так снова и снова… — махнул рукой. — Как вот вышло с нами. Ведьма моя, нам бы еще навестить Падди и Эя.

Протянул ей руку, повесив сумку на плечо.

— Да, — кивнула с достоинством Элоди Моро и вложила свою ладонь в его, и с пальца подмигнуло оловянное колечко, а с груди — компас. — Поправляйтесь, Дермот.

Трактирщик кивнул, стиснув от боли зубы проронил:

— В «Старом Гусе» вам всегда рады, доктор. Говорят, вы играете на свирели, как бог.

— А мудрая Луди поет, как селки, — робко добавила Ифа, подлезая поближе к отцу. — Ты обязательно должен посмотреть на них вместе, папа! И тогда ты перестанешь мне говорить, что фейри и колдовства не существует!

* * *