Что нужно розе, чтоб цвела?

С. Кальк. Анжелика и принц

Его снова мучил кошмар. Маргарет и Боб с Бетти, сжавшись в один растерянный комок, простирали руки из огня и отчаянно звали: «Эд, спаси нас!». Он бежал к ним через огонь, обжигаясь дочерна, попадая под падающие балки, умирая сотню раз, а они оставались все на том же расстоянии вытянутой руки, по-прежнему живые и по-прежнему в смертельной опасности.

И вокруг только птичьи маски, норовящие клюнуть, а потом вдруг мимо промчалась Ромашка, обдавая его жгучими искрами из-под копыт вместо пыли, и из моря поднялся огромные дракон, разевая пасть и дыша еще более горячим пламенем, и обернулся мертвой Элоди у него на руках. Тяжелой, прижимающей к земле и ниже, во тьму карстовых пещер и призрачных всадников, где вновь пылал огонь и умирала Маргарет с детьми.

Эдмунд не помнил, когда кричал так. Вернее, какой крик душил его настолько и не мог выйти из горла: не громче стона.

— Тише, тише… Я здесь… — отозвалась Элоди из небытия.

Не та, мертвая, опаленная и бледная добела, вновь обвисшая на его руках, покрытая струпьями, а та, которая везде…

Лба его коснулось что-то влажное и прохладное, а на груди урчало что-то маленькое, живое, теплое. Домашнее.

— Все хорошо, — огладила незримая Элоди ладонью его щеку.

И он хотел ее поймать, убедиться, что она настоящая, но не мог ни пошевелиться, ни глаз раскрыть.

И Элоди в его сне вдруг приняла облик птичьей маски, ухмыльнулась кровожадно. Эдмунд дернулся всем телом, падая в бездонную пропасть, в открытую пасть дракона, на алтарь дольмена, охваченный огнем.

— Эдмунд, — трясла она его за плечи. — Просыпайся, Эдмунд… Это сон. Это только сон.

И влажный компресс со лба переместился на щеку, шею, вторую щеку… И огонь вздрогнул, отступил, и блеснул где-то компас, будто луч света…

— Ведьма моя, — пробормотал он заплетающимся языком. — Это ты? Ты… пришла?..

— Пришла, — засмеялась она тихонько, рука потрепала по волосам. — Возвращайся, Эдмунд, я здесь, я жду тебя.

И легонько поцеловала в щеку, и остатки угасающего пламени развеялись, и он смог распахнуть веки.

Она правда сидела на его постели в проклятом доме. В том красном платье. Смотрела и улыбалась.

— Элоди, — выдохнул он, все еще дрожа, и резко сел, чтобы притянуть ее к себе. Уткнуться носом в плечо, вдохнуть тот запах соли и меда, всхлипнуть в висок, убедиться, что живая. — Они там…

— Маргарет, Боб и Бетти? — спросила она, поглаживая его по спине.

Он закивал, не в силах ответить и затрясся, будто от холода. Вцепился в нее, словно утопающий в соломинку, словно дышать нельзя иначе.

— Ну, тихо, тихо… — шептала ведьма ему в ухо, и бегала пальцами по позвонкам так легко, будто не настоящая. — Я здесь. Это был сон. Все хорошо…

И запела что-то нежное, продолжая гладить его по спине, по волосам, покачивать, будто ребенка. И страх, дрожь, ужас отступали в ночной туман, пока ее наземной голос ткал ноты престранной истории:

Когда часы бьют полночь,

И мир украл Морфей,

На улице Ивовой

Открыты лавки фей.

У них есть банки смеха,

Склянки с вчерашним днем,

Мечты, которым место

Ты потерял давно.

Глаза закрылись сами собой у нее на плече, и вместо языков пламени под веками закружились светлячки и призрачные звезды.

Прилавок, полный ниток,

Спряденных из дождя.

А здесь лежат забытые

Воспоминания.

У той в углу ларечик

С упавшею звездой,

И неделька лета

В банке жестяной.

И вот он уже идет по Ивовой улице с нею между крылатыми фейри, ведет под руку, и она улыбается им, будто знакомым, и выбирает, что же им купить, и смеется, и он следом, и ни один кошмар не властен над ними.

На Полуночный рынок

За невозможным приходи.

Возьми отвагу, возьми сердце,

Чтоб мог ты что-нибудь купить.

Ждут феи не монеты —

Им нужно то, чем ценишь ты.

На Полуночном рынке,

Что только раз в году открыт.

Она осторожно опустила его расслабленное тело обратно на кровать, укрыла одеялом до подбородка, нащупала ладонь, продолжая гладить по голове. Древняя, та, что знается с феями…

— Не уходи, — попросил он одними губами.

— Не уйду, — пообещала ведьма.

Но с первым лучом солнца

Феи прячут столы в тень.

Ведь волшебство и тайну

Убивает день.

Коль смело торговался

И верный дал ответ,

Ты унесешь награду,

Какой нигде на свете нет.

Эдмунд Хейл провалился в мягкий мох спокойствия, держась за ее руку.

* Элоди поет песню Moonlight Market группы Echoes of Velandria, стихи представлены в авторском переводе.

* * *

Она собиралась просто зайти попросить прощения. По дороге к Яме Печалей.

Элоди подозревала, что проведет там не одну ночь, сжигая письма Бастьена, закапывая компас, разговаривая с камнями. Эдмунд станет волноваться, да и негоже покидать его, не помирившись.

Она никогда не смела сбежать с дома, поросшего плющом. Пыталась заночевать в Дунагоре когда-то, потому что на алтаре и в пещере спать показалось страшно, но в башне оказалось хуже. Океан звал, был зловещ, бесновался в груди, всякий раз, как она пыталась провести ночь вдалеке от дома, поросшего плющом. Исключением была Яма Печалей: Элоди ночевала там два раза, когда ходила в Эннис, потому что без ночлега не управиться. Но это потому, что там дольмен: место силы спасало свою ведьму от ужаса и холода.

Однако спокойнее всего было на клифе, близко к алтарю, который ее спас и приютил, и помог выжить. Она старалась сотворить там уют. Добыла пчел, делала свечи, лекарства и масла. И не догадывалась, что придет время распрощаться с камнями. И вернуться в мир людей.

О том, что время, сказали Элоди не только синие глаза Эдмунда и его ласковые губы, не только ее мятежное сердце и расцветшая душа, но и ветер, и океан, и пчелы, и трава, и март. И Мойра, заломившая руки «ах, это любовь!», и компас Бастьена, который вдруг похолодел и потух навсегда.

Ведьма чувствует времена и сроки. И это — он.

Только вот, когда она толкнула дверь «Забияки Маргарет» и услышала стоны, и нашла его мечущимся на кровати, Элоди отставила собранную в дорогу суму и осталась.

Держала его за руку, и пела песни, и гладила волосы. Эдмунд был таким трогательным в своей беззащитности. Сварила морс из сушеных ягод, чтобы напоить его, как проснется, вернула Ромашку с края поля, подоила и накормила кота. Прибрала паутину из углов, сражаясь с Бесенком за метлу, начистила котел, возвращаясь в детство, морща нос рассмотрела толченые в ступке вонючие грибы и сложенные в мешочек рядом обычные камни, умылась из бочки и зачиталась медицинским трактатом со стола, играя с Бесенком, развалившимся на коленях набитым пузом кверху. А потом вдруг обнаружила, что смеркается, глаза не разбирают текст, навалилась сонливость. И прикорнула у Эдмунда Хейла под боком с книгой и котом в обнимку. Потому что больше и негде-то.

В полусне почуяла, как он обнял ее и втащил себе под одеяло и под мышку. И, судя по мокрому носу, туда же скользнул черный котенок из ее рук с возмущенным писком. А Эдмунд тепло хмыкнул ей в ухо сквозь сон. И никогда так хорошо еще не было, чтобы заснуть. Разве что в староглиняные времена в Каркассоне, как писал, бывало Бастьен в воспоминаниях…

На Полуночный рынок за невозможным приходи…

* * *

Разбудил доктора Хейла стук ночного ливня в стекло. Выдернул из мягких лап сна; хорошего сна: он бродил с ведьмой по ярмарке. Правда, не в Эннисе, как наивно планировал, а среди фей и звезд.

Было приятно тепло, словно грело что-то, что-то родом оттуда.

По цене дурной привычки

Купил я песню без творца.

Девчонка свои грусти

За бархат продала.

Меняет сожаленья

На танец дед-чудак.

Феи улыбнулись:

Ничто не просто так.

Полуночный рынок, вот как это место называлось. Там было прохладно, хрустально легко и сияние, похоже на свет гнилушек, носилось в темном воздухе ночными мотыльками.

Эдмунд улыбнулся в темноте. Что же купил он? Ему казалось, что правда был, правда купил, не приснилось. Ему вообще никогда не снились такие вещи и места.

Верно. Возможно, дело в кусках шпата, которые он притащил от Элоди и так и не исследовал, как следует… Только гнилушки растолок. Светятся ли?..

Элоди! И тогда он услышал мерное дыхание рядом, и понял природу такого особого тепла, и осознал, что лежит в узкой кровати не один. И затаил свое.

Тело пронзил трепет доселе неведомой… нежности. Так вот оно как… просыпаться с нею под боком, под одним одеялом. Единственно правильно просыпаться рядом с той, кто занимает твое сердце и мысли, душу и жизнь, а не время и постель. Полагать, что второе равно первому или хотя бы способно его заменить — совершеннейшая глупость, ровно что речной голыш называть жемчугом.

И нет — просто писать такой женщине письма он тоже не согласился бы ни за что.

Только просыпаться вместе. Не с такой женщиной, а именно с этой. Не женщиной, а ведьмой. Его ведьмой.

— Мр! — шевельнулось что-то у ее плеча, и в нос Эдмунду взметнулся дрожащий ершик.

— Бесенок⁈. — прошептал он невольно.

И ведьма проснулась, заворочалась, прямо у него на груди. Он осторожно придержал, чтобы не свалилась — и так почитай в воздухе прикорнула. Она ведь пришла, сидела рядом с его кошмарами и пела про Полуночный рынок…

— М, — сказала Элоди вникуда.

— Спишь? — прошептал Эдмунд, легко целуя ее куда-то в разметанные волосы.

— Мгм… — пробормотала она, пятясь ягодицами ему в живот, чтобы не сверзиться на пол. Но, кажется, не вполне поняла, что происходит.

Да и он не понял. И обнял смелее, не церемонясь. Сверху, снизу, подминая под себя, за все мягкие аппетитные части, возмущая выскочившего из-под одеяла кота. И, совершенно удовлетворенный привалившим счастьем, провалился обратно на Полуночный рынок.

— Тук-тук-тук, — пробурчал вдогонку ливень.

* * *

Утром в заплаканное окно заглянуло солнце. И разбудило ведьму. Она сначала недовольно сощурилась, потом потянулась, не раскрывая глаз, охнула — должно быть, шнуровка перекрутилась и впилась в ребра, выгнулась, вжалась в него грудью на повороте и удивленно распахнула глаза.

— Доброе утро, — улыбнулся Эдмунд своей ведьме.

Он на нее уже смотрел какое-то время и все не мог насмотреться. Всей жизни на то не хватит.

— Доктор Хейл, — расплылась в ответной улыбке Элоди, однако смущенно скукожилась, на сей раз — филейной частью наружу, опасно свешиваясь — и протянула палец, как в тот раз, коснулась левой щеки: — У тебя тут ямочка, когда улыбаешься — ты знаешь?

И захихикала. Он поймал ее ладонью за спину и вернул ее грудь туда, где ей место — у него на груди. Собираясь поцеловать, потому что ну как проснуться с ней под одним одеялом и не поцеловать хотя бы?..

— А еще виски седые…

Они уже все равно связаны навеки узами сопричастности и все такое прочее. Как бы ведьма не артачилась. Это все равно, что обещание…

Но ведьма коварно фыркнула ему в лицо, выскользнула ужом, вываливаясь из-под одеяла на пол в солому. Тут же вскочила, одергивая задравшееся платье, и мстительно заявила, тыча ему в грудь пальцем:

— Я не имею дел с мужчинами без сознания, доктор Хейл! — и показала язык. Залилась хохотом, когда он потянулся ее поймать, защекотать, зацеловать, да и рухнул на пол, путаясь в одеяле, отпрыгнула и добавила: — Если ноги им не отрезаю, разве что. Но, полагаю, вы не этого хотите?

Эдмунд расхохотался и бросил в нее подушкой. Элоди словила обеими руками у себя над головой. Бесенок попытался поймать языком закружившееся в луче солнца перо и звездочки пыли.

— И да, я тоже иногда швыряю вещи… — наморщила носик Элоди и выбежала из комнаты. Бесенок — следом за нею, пытаясь поймать нитку с подола ее красного платья.

Он остался сидеть. Ведьма выглянула из-за притолоки.

— Это помогает.

И подмигнула. Эдмунд покачал головой со смехом. Отвлекся и получил подушкой по голове.

Вот же несносная!

— Элоди Моро, раз ты помнишь все, помнишь ли ты и то, что я не железный? И долго рядом с тобой не выдержу, если ты не согласишься выйти за меня замуж.

Черт, и в самых дурных снах он не представил бы себе, что станет делать предложение руки и сердца, сидя в соломе на каменном полу, едва свалившись с кровати. Но и не жалел, честно говоря. Как можно позволить ведьме уйти?

— А далеко от тебя — тем более. Не хочу.

Она обняла дверной косяк и оперлась о него смятой, расцветшей в идиотски счастливой улыбке щекой. Глянула на него всего на миг, а потом сообщила стене за его спиной, каждым словом заставляя его докторские внутренности петь:

— Я… тоже не выдержу… наверное. Ни одного, ни другого… И тоже не хочу. Хотя и не представляю, как это все… — и снова вернулась глазами к нему: — А так быстро — это нормально? У нас в Тулузе ухаживали хотя бы пару месяцев до свадьбы. А мы сколько знакомы?.. Полторы недели?

Эдмунд хмыкнул и поднялся с пола. Все у них не как у людей. Ну, она же и не человек.

— В Лондоне похоже. Но мы же не в Лондоне и не в Тулузе.

Ведьма кивнула деловито. Провернулась о косяк на эту сторону стены, прислонилась к нему спиной, не отпуская рук.

— Только сначала мне надо распрощаться с дольменом. Чтобы не нести старые долги в новый дом. Я и зашла ведь просто попросить прощения… Ну, за то, что наговорила там, на клифе. Я… хочу стать человеком, Эдмунд… А ты — почему ты «Сны Элоди» перед сном не пьешь? — ткнула пальчиком ему в грудь с расстояния.

Он преодолел это расстояние всего в один шаг. Потому что, если сделал ведьме своего сердца предложение, а ведьма еще и хочет стать человеком, на поцелуй ты точно имеешь право. Целомудренный поцелуй нареченных…

— Потому что Элоди теперь будет спать со мной, а ее действие — получше всякой тимьяновой настойки.

— Но-но, — погрозила она пальчиком, отслоняясь, — Элоди будет спать с тобой только после того, как перестанет быть ведьмой, доктор сасанах!

— Сколько же это времени займет? — недовольно сморщил Эдмунд нос.

Ведьме бы только его помучать, да?..

Она пожала плечами.

— Два-три дня, я думаю… Но поцеловаться мы можем, положено ведь, да? — прикрыла глаза и вытянула губы в трубочку.

Смешная ведьма Элоди. Ну ничего, он тоже может мучить. И просто коснуться распахнутых уст, а не вот это все. Она не сдержала вздох разочарования, когда он остранился и лукаво поинтересовался:

— Овсянка с солью или медом?

— Эдмунд! — топнула Элоди ногой.

— Тогда с медом. Твоим медом, — и, посмеиваясь, он направился к очагу. А Элоди начала зудеть в спину, что котел он дескать довел до жуткого состояния, чистить надо, ай-ай, а еще доктор… А как же зараза?

Кто тут еще зараза.

* * *

Потом они доили Ромашку, баловали Бесенка, играли в догонялки на поле, варили кашу, жевали овсянку, попивали свежий морс и лениво смотрели, как остатки ночного ливня стекают по новенькому стеклу, отражающего новую землю.

Небо тоже стало новым сегодня.

— Раз у нас есть несколько дней, тогда, может… у нас есть время позвать твоего отца? Что думаешь? — вкрадчиво спросил Эдмунд.

Элоди вздрогнула, и ее рука в его ладони — вместе с ней. Она боялась. Но она решила жить. Стать человеком. И прекрасно и сама знала, что помириться с отцом будет правильно.

— Ох… как ты себе это представляешь… — пробормотала растерянно Элоди. — Да и нельзя ему сюда — он ведь француз. А тут Ирландия, сразу заподозрят в заговоре и якобитстве… Эд, — вдруг подняла она полные ужаса глаза цвета туманных мхов, — я же тоже теперь буду француженка, а не ведьма… И документов у меня нет, но для ведьмы это простительно, а для француженки⁈. И сборщик ренты вот-вот приедет, он проверять станет… И… как же я…

Ее затрясло. Эдмунд сжал похолодевшие пальцы, взял в обе ладони, подсел на ее сторону, обнял тепло.

— Ну, не волнуйся, ведьма моя… Что-то придумаем. Что ж ты, без документов плыла в Новый Свет?

Она обиженно фыркнула ему в плечо.

— Было кораблекрушение все же…

Он погладил ее по склоненной голове.

— Но письма Бастьена-то ты взяла.

— Да я их возле сердца носила! — взбеленилась Элоди, сдвигая брови. Вырвалась из объятий, отодвинулась по лавке, скрестила руки на груди, на которой болтался знакомый компас. Правда, больше он светиться не пытался, и правильно — знает, с кем дело имеет. Ведьма же заявила: — Они очень хорошие, между прочим. Бьюсь об заклад — тебе таких не написать.

Пф.

— Хорошо, — согласился Эдмунд без раздумий. — Давай биться. Напишу, и мы сравним — и если мое выйдет не хуже, то ты задержишься на три дня? И после пойдешь на дольмен?

Она даже растерялась. Почесала локоть. Тоже хотела, как бы ни кочевряжилась.

— Я… ну как ты себе представляешь, Эдмунд? Мы же… пришли к обоюдному заключению: оба не железные.

Черт побери. Он и забыл. Но он готов держаться, готов, раз все равно немного подождать только, раз они все равно теперь взяли друг друга себе…

— А мы… к Падди пойдем пациентов проверять. Хочешь? — он подвинулся ближе, взял ее за руку, умоляюще заглянул в глаза. — Прямо сейчас можно пойти. И тори надо придумать, как деревянную ногу сделать. Я не умею. И еще… еще разгадать тайну кристаллов из твоей пещеры. Гнилушки светятся не из-за магии, Элоди. Я хочу показать тебе. На перегонный куб твой еще хочу посмотреть. Мы сможем овсянку каждое утром вместе есть, или я куплю что захочешь, даже если на Полуночном рынке, и я снова проснусь, а ты под боком…

Элоди заливисто рассмеялась, легонько щелкнула его по носу.

— Но когда я выйду за тебя, это ведь будет так каждый день, Эдмунд.

Вздох. Эдмунд проводил взглядом любопытного Бесенка, катающего лапой склянку рядом с Гарвеем. Элоди погладила его по плечу:

— А чем быстрее вернусь в люди, тем быстрее будет… Я не могу принадлежать тебе, пока мной владеют камни.

Он закивал, поймал ее ладонь. Глупости, но раз она в это верит…

— Хорошо… иди. А я придумаю, как быть с документами.

— Но ты, это… письмо все равно напиши, — хихикнула Элоди, легко вспархивая с лавки и подхватывая сумку. — Я прочитаю, как вернусь… И за Бесенком… присмотришь, ладно?

— Постой… возьму у Эя подводу и отвезу тебя. Не ближний свет чай.

Ведьма зарделась довольно, как роза, о которой она пела в первую их встречу. И он снова взял ее за руку.

* * *