Жить — это не значит иметь ответы на все вопросы.

афоризм, рожденный в беседе.

— Зря ты отдал девчонке компас, — прокряхтел Оуэн ему в ухо. — Я бы… продал.

— Это ее вещь, — довольно резко возразил Эдмунд. — И она спасла тебе жизнь.

— А она утверждала, что ты, доктор сасанах.

— В этой пещере и с этим артефактом твое тело меньше откликалось на боль. Без них и без ее настойки ты бы отбросил копыта сразу же.

Бледный конь в яблоках спотыкался меж канав, но шел бодро. Оуэна Эдмунд посадил боком, подстелил, что нашлось на кухне, дал глотнуть немного той самой маковой настойки, несколько капель. Культю, опять же, крепко и плотно перебинтовал. Но все равно тори приходилось туго. Так что вместо стонов он предпочитал пререкаться.

Прирожденный бунтовщик.

— Так я и отбросил. Одно. Некоторые помогли.

— Ладно, забыли… Тебя ищут? Что за пуля была в ноге? Чего мне ждать с таким пациентом, Оуэн? Ареста?

— Ты-то забыл, а я век помнить буду… Сделаешь мне деревянную ногу, сасанах. Или мои друзья придут и сожгут твою хату, где бы она ни стояла.

Эдмунд дернул головой.

— Оуэн, — процедил он сквозь зубы. — Я смертельно устал, я зол, я поругался с моей ведьмой — так что не серди меня. Мне ничего не стоит тебя уронить. Куда тебя везти?

— А раз отрезал мою ногу — сам ищи ответ. Я теперь далеко не уйду. И да — меня ищут. Найдут у тебя — тебе крышка. А не найдут — тем более. Ты крепко влип.

Доктор Хейл тяжко вздохнул, бросил взгляд на океан с холма. Такой спокойный. Ему бы так. К Дермоту нельзя — у того дети. И паб, куда при случае нагрянут первым делом.

— Значит, отвезу тебя к Падди.

— К тому рыжему торговцу коровами? — вздрогнул Оуэн. — Да он же меня первым продаст!

— Тем не менее, это он вывез тебя вместе с Дермотом и Эем. Эй, кстати, тоже у него. Отлеживается. Не будет тебе скучно, тори. К тому же мне их нужно проведать — оба мои пациенты. И уговор у меня с Паддиевой женой. Что дорогим ей гостем буду.

Все сходилось как нельзя лучше, несмотря на клокочущую злость. Но это был план, а планы Эдмунд любил — с ними всегда спокойнее, если дело трудное.

Элоди — тоже дело трудное. Особенно для составления плана. Но он отоспится и придумает что-нибудь. Может, свозит ведьму в Эннис. На ярмарку. Нужно что-то человеческое, простое. Трава, звезды и клиф — сомнительные помощники в том, чтобы не свихнуться.

— Куда не погляди, у тебя уговор, — выдохнул со свистом Оуэн, заваливаясь на доктора. — Богиню вон тоже в человека превратил. Пф…

Ирландцу было больно. Но Эдмунд ничего не мог с этим поделать. И вряд ли хотел. Как и обсуждать с ним их с Элоди Моро отношения.

— Сиди тихо. Ферма Рыжего Падди на краю деревни, чем меньше женщин тебя увидит, тем лучше.

— Они хлынули встречать рыбаков с уловом, — возразил Оуэн. — Дулайн пуст, сасанах.

* * *

Традиционно вставшая на охрану фермы Грания Падди — на сей раз с метлой в руке — осталась верна своему слову и доктора выгонять не стала. Но вот личность Оуэна вызвала у нее вопросы.

— А это что за калека?

Ее на берего тогда не было, она тори в лицо не знала.

Оуэн впал в ярость от такого заявления.

— Пусти, сасанах, сам сойду с коня!

Но, конечно, Эдмунд его не пустил. Вернее, сделал все, чтобы не пустить, потому что жар у тори поднялся снова — кровь к свежей ране ж прилила.

— Будьте так добры, Грания, — указал он на извивающегося от боли, злости и бессилия повстанца, — помогите. Падди и Эй будут рады его видеть, уверяю.

Грания охнула — поняла, видать, кто перед ней.

— И он что ж, — перешла женщина на сдавленный шепот, принимая калеку за здоровый бок, — правда из тори⁈.

Эдмунд спрыгнул легко и подхватил Оуэна под пояс и плечо.

— Не знаю и знать не хочу. Давай, Оуэн, придется поскакать.

Потому что без значения это, кто он такой. И потому что Эдмунд с ума сойдет, если будет искать ответы на все вопросы.

— Правда, — враждебно выплюнул верный себе Оуэн, скрипя от боли зубами. — Твой муженек дела со мной… имеет. Терять меня ему невы…

И потерял сознание. Эдмунд вздохнул. Хоть бы заражение не вернулось. Рановато было его везти, но у Элоди оставлять после всего произошедшего тоже было нельзя.

— Грания, помогайте. Нужно его поскорее на кровать.

Миссис Падди идеи доктора и слова инишморского раненого абсолютно не пришлись ко двору, но выхода она не нашла.

— Дернуло меня заключать с тобой пари, доктор Хейл! — она подставила плечо. — Потянем в хлев — ничего больше предложить не могу.

Хотя бы после вчера он доктор Хейл, а не сасанах. Да и вообще с ним разговаривают.

— Это у вас семейное, Грания. В хлев может отправиться Падди. Оуэн — на его постель. Не обсуждается. Помните — вас связывает пари.

— Подонок, — честно высказала свое мнение Грания Падди.

* * *

Эй о’Бриан пришел в себя и уже мог полусидеть в постели, к радости Эдмунда Хейла. Не только потому, что пациент и нечто вроде друга, но и потому, что он только и смог утихомирить Падди и его жену, бранящихся по поводу притащенного тори.

— Наш сасанах верно сделал, Падди, — возразил о’Бриан на первого же «мерзавца». — У него и у Дермота искать станут в первую очередь.

— А у ведьмы бы не стали, — огрызнулась Грания, зло глядя, как доктор разматывает повязку на красной культе пациента. — Ты ведь его у нее держал, доктор Хейл? В старом дольмене?

— Прямо на алтаре, — кивнул Эдмунд в полунасмешке. Знал, что не поверят.

Падди и рявкнул, потрясая своей рыжей бороденкой и шевелюрой, как обычно — краснея лицом:

— Ври больше!

— Да он вчера, Падди, нашу мудрую Луди до танца довел. И до признания.

— Признания⁈ — поразился и Эй о’Бриан, так и привставая на локте, сдвигая повязку, съезжающую на глаза. — Сасанах, это правда?..

Рана выглядела плачевно, но не безнадежно. Эдмунд покопался во флягах, нашел склянку «лунного света», прихваченную у Элоди без спросу, куском пропаренной ткани начал промакивать, заставляя Оуэна стонать и дергаться.

— Вам это интереснее судьбы бедняги? — поинтересовался скупо между делом.

— Да какая его судьба. Приедут — сам сдам. Без ноги он уже не побегает, — злорадно пожал плечами Падди. — А вот если в Дулайне больше нет богини Эри — жди беды. Лиам тебе первым скажет. И за коня по башке настучит. Это ж его конь там во дворе — бледный в яблоки, Огрызком зовут. Ты ему ногу отрезал, сасанах?

Эй товарища одернул:

— Не будешь ты его сдавать, Падди, не хвались. Кому коров станешь толкать, и мясо, и молоко? Разоришься ты без поддержки тори. А прежде совесть заест. Да и сам ты видел, что его ногу уже было не спасти.

— Вот бы и дох. Что теперь с него. Это ж Дермот у нас праведный католик.

— И мы поплыли с ним, — с нажимом продолжил Эй о’Бриан.

Морщась, поправил повязку.

— Да потому что Дерри сам бы сел на весла и угробился!

Грания негромко влезла в разговор:

— А если… если ему деревяшку вместо ноги?

— Где ты найдешь в Дулайне лишнюю деревяшку, женщина! — прикрикнул Падди на жену.

Только она плевать на него, судя по всему, сейчас хотела.

— Он тогда сможет ходить, доктор Хейл?

— Сможет, — кивнул Эдмунд. — У меня в доме… точно найдется что-нибудь.

Табуретку хватит и трех ног. Только вот он никогда не делал протезов. Как?..

— Можете сделать из моей метлы.

— Грания!

— Что «Грания»? — подбоченилась миссис Падди, наскочив вдруг на грозного мужа. — Али не слыхал, что Эй сказал? Спас — значит, в ответе, как добрый христианин. А то потом знаю я, как ты совесть глушишь, есть ведь она у тебя. В последний раз едва к жизни воротила! А теперь… теперь вот у тебя доктор есть пожизненный!

И топнула ногой в придачу. У Эдмунда и челюсть отвисла. А вот Эй, кажется, сценой усмирения друга открыто наслаждался.

— Женщина, молчи! — Падди шагнул к ней, сжимая кулаки, и Эдмунд Хейл подумал уже, что сейчас или удар его хватит, или удар прилетит Грании в лицо.

— А вот не буду молчать! — разоралась Грания, не отступая. — Тори хочешь, чтоб нас теперь жгли из-за твоей совести⁈ Детей я уже потеряла, так что мужа не отдам, вот!

Она снова топнула ногой, а потом резко развернулась и вышла, оставив мужа открывать рот и хватать им воздух.

Эй подмигнул Эдмунду, Эдмунд покачал головой и вернулся к культе Оуэна. Велел, не отрывая взгляда:

— Садись, Падди, на табурет, готовься к осмотру. Ты следующий.

— Готовиться?.. — эхом отозвался вспыльчивый горе-фермер.

— Рубаху снимай. Ребра буду считать и пульс.

Эй о’Бриан откровенно заржал. Но тут же схватился за голову — потому что больно оно, после того, как ту шить пришлось-то.

* * *

Элоди Моро ждала всю жизнь. Чего-то большого впереди. И не дождалась.

Она искала ответов на все вопросы и сражалась за лучшее будущее, но — потерпела фиаско, потому что на половину вопросов ответов просто нет, и едва не умерла.

Выжила только благодаря пещере дольмена, только благодаря дому, где стены светились и лечили. И выжив — стала ведьмой. Перестала ждать, перестала искать.

И сама не заметила, как и жить перестала.

Думала, что сильная, а на самом деле сдалась.

Посчитала, что душу забрали камни и заточили в теперь безжизненный компас. Чтобы спасать других. Тех, кто не готов что-то отдать, как она. Так оно и работало. Так оно и было проще. Считать себя просто иной.

И вдруг, нежданно-негаданно — душа вернулась. И оказалась такой, как, видимо, у всех. Элоди перекатила холодный корпус в ладонях. «Бордо, 1656». Ведь правда купила тогда, сразу за письмом Бастьена, где он упомянул, как память, как попытку прикоснуться…

Это было, было настоящее, пусть и несбывшееся и несчастливое.

— Но теперь есть новый человек, который мне дорог, — прошептала она пещере, положила руку на алтарь, задрала лицо к потолку, начинающему слабо мерцать. — Можно… на сей раз я оставлю душу себе? Она нужна, чтобы мы могли с ним как-то разобраться. Пожалуйста?.. Компас и письма… я предам земле и пеплу в Яме Печалей*. Обещаю. И мой долг тебе будет уплачен, дольмен. И я стану свободна.

Ответ оказался неожиданным, из-за спины:

— Мяу!

*Яма печалей или дыра печалей — большой портальный дольмен-гробница Пулнаброн по дороге на Эннис. Его видел Эдмунд Хейл, когда ездил к стекольщику, и описал как «двери вникуда».