Лучшее, что ты можешь сделать со своей жизнью — это любить.

Р. Бретт. Твой дневник.

У Элоди никогда не было так, чтоб она проснулась — и не помнила, где она. Океан шумел знакомо, в голове тоже шумело, не меньше — в животе. Только вместе с тем казалось, что случилось что-то невероятно хорошее. Такое хорошее, что первое длинное платье на шестнадцатилетие или приглашение от барона Совиньи на танец не шли ни в какое сравнение. Что-то настоящее, теплое и волшебное.

Больше похоже на блины у бабушки в Каркассоне. Со сладким кремом из каштанов и желтым вареньем из мирабеллы. Они с Жаном облизывают пальцы, а мама ругается, что перед обедом…

Ах нет, какие балы и бароны, какие каштаны и Жан — океан значит «Ирландия». «Мудрая Луди», ведьма.

И сразу так тоскливо. Рука тянется к компасу на груди, а его нет. И одежды там нет, только мягкая тюленья шкура… Что?..

«Ля Фудром»* блеснула в памяти сцена: звезды, мягкая трава, «поцелуй меня, сасанах». Они, что же…

Паника охватила полностью, от пят до макушки. Где не нашлось ни клочка одежды!

Правда, доктора тоже в ближайшем радиусе не нашлось. И хорошо это или плохо — она не знала. Спросить некого, но и… может, она сама стащила с себя платье?.. А все остальное приснилось? Она с этим «пробуждением к жизни» теряет все ориентиры. Зато, натянув шкуру по самые горячие уши, Элоди поняла, что находится дома, в пещере тайного хода. Где сундук. Потому и слышно голос океана таким эхом.

Только вот сундука не было нигде. И она там не спит никогда. Ох, алтарь же занят…

Но ведь она не успела показать ему тайный ход?.. Даже во сне?..

Память подсунула очередной куцый клочок: тропа, обрыв, глухие волны внизу, и его нога поскальзывается. Доктор заваливается на скалу ее бедром, и она сварливо замечает, что он же пива не пил, так чего его шатает. И подтягивается рукой о камень, и они не падают никуда… Эдмунд поудобнее перехватывает ее под коленками о другие, более мягкие части тела… А она обнимает его за шею и шепчет «мой доктор Хейл — самый лучший».

О-о!..

Красное платье обнаружилось на полу, в куче одежды. Будто приглашая надеть. Будто он приглашает. Куда делось ее обычное?..

Кажется… о ужас, кажется, он его расшнуровал у камина, и что-то там порвалось, потому что она его за это ругала и не давалась, да все без толку, а потом сказала, что раз такое дело, то и он пусть снимает рубаху, а то нечестно…

Элоди Моро! Ты ни разу не держала мужчину за руку, и вдруг… такое⁈.

И он же ей позволил — она точно помнит, какая у него оказалась шикарно поросшая смешными курчавыми черными волосками грудь, и на шнурке там висит кольцо… И поцеловал, кажется, еще раз, и тогда колечко приятным холодом коснулось сквозь сорочку уже ее груди. А потом темнота. И вроде как голос Оуэна из-за занавески.

Элоди опустилась на пол, беззвучно разевая рот. Будь она ведьмой, может, и ничего, но ее воспитывали как приличную девушку из честной семьи Моро, а не вот это в траве, на камнях или у очага, когда еще раненый там на алтаре, по соседству…

Как оно происходит?..

А вот интересно: если провернуть такое на алтаре, камни примут как жертву? Говорят же, что любовь — самое сильное колдовство.

А соитие — это считается как любовь? Ну, говорят же «заняться любовью»…

Господи, да она в здравой памяти не сможет повторить такого. Элоди не знала, куда девать глаза. Где компас, где ветер с моря, где пчелы поутру над цветками примул и неподдающаяся глупая прялка?.. Почему она в шкуре тюленя, будто и вправду селки, словно ей больше нет на земле места?

Но она больше не хочет быть морем, ветром, травой, пчелами, селки. Она хочет быть человеком!.. Иметь место на земле.

Бастьен бы одобрил… Плечи вздрогнули. И сказал бы ничего не бояться. Элоди решительно свела брови и тихонько поползла в верхнюю пещеру. Если он там… если он не ушел… Да даже если ушел, все равно же придется поговорить однажды.

О, он был там. Лицо медленно залилось краской.

Говорил с Оуэном, уже наполовину восседающим на сундуке. И хмуро поедающим сильно мятый пирог. Был в рубашке с кружевами, тоже из сундука которая… И было слегка видно ту самую курчавую грудь, потому что завязана неплотно…

В отдернутую занавеску лился солнечный свет из окна с новеньким стеклом.

Мужчины прервали разговор и повернули к ней головы одновременно. Лица их сделались не то хитрыми, не то насмешливыми. Будто знали нечто куда более худшее, чем-то, что случилось.

По ее настоянию!

Элоди отчаянно куталась в свою шкуру.

— Несмотря на вчерашний дебош, она невероятно похожа на селки, — сообщил Оуэн доктору. — Почему так везет тебе, сасанах?

Дебош⁈. Лучше бы селки. Элоди переступила с одной босой ноги на другую, закусила губу.

— Как себя чувствуешь? — заботливо спросил Эдмунд.

Тем не менее, эта забота уже звучала обычной его докторской заботой. Куда там страсти, с которой он вчера вжимал ее в себя на траве… Вероятно, щеки сделались совсем пунцовые.

Было же. Не приснилось. Губы помнят. Украл ее первый поцелуй… Она попросила.

— Спасибо… неплохо… — пробормотала Элоди.

«Я ради исследовательского интереса!» — прозвучал собственный голос в голове. О-о!..

— Не тошнит?

— Это единственное, что заставило меня поверить, — заявил выставивший вперед культю Оуэн, издевательски ворочая бровью.

Элоди определенно не понравился его тон.

И что он постоянно вмешивается. В такой щекотливый момент! Конечно, тори уйти теперь не может, но хоть язык прикусить-то мог бы! А еще у него на груди ее компас. Который защищал ее от вот этого всего.

Внутри кроме стыда начала закипать злость.

— Богини, ведьмы и селки не блюют. Только люди.

Элоди даже пошатнулась, схватилась рукой за стену.

— Блюют⁈.

— Ага. После двух пинт пива.

Верно, ощущение такое, будто… Он вытирал ей лицо рукавом. Не-ет!..

«Я вам в глаза теперь не смогу посмотреть»… «Расстраиваетесь, как девчонка».

— Оуэн, перестань смущать даму. Я не для того тебе рассказал…

— А что, ей меня смущать было можно⁈ Богиней себя выставляла, мудрости всякие говорила, — возмутился раненый. — А ты вообще сасанах и отрезал мне ногу без позволения, так что молчи!

— Но больше тебе помочь сейчас некому, — отбрил Эдмунд. — Элоди?..

А у нее в памяти склеивались последние куски. «Элоди, надо снять, оно же все грязное и мокрое, я не хочу, чтобы ты болела».

— Так вот почему ты снял с меня платье⁈ — вырвался возглас облегчения.

Эдмунд замер в удивлении на миг, а потом весело рассмеялся.

— А ты думала, что мы… О-о, Элоди, и такого ты мнения обо мне?.. — укоризненно покачал головой. — Ты была невероятно мила, но ведь совсем себя не помнила! Ничего не было.

— Хотя настаивала ты так, что я бы согласился, — язвительно влез Оуэн.

«А я не хочу, чтоб и ты болел. Так что давай тоже снимай! Ведьма приказывает!».

Она спрятала лицо в ладошки со стоном. Эдмунд осадил ирландца:

— Оуэн, умолкни — или в следующий раз я зашью тебе рот. Элоди, знаешь, я предпочитаю иметь дело с девушками в сознании. Ромашковый отвар и капля твоих же «снов» вернут тебя к жизни — и тогда уж мы поговорим. Погода такая хорошая, можем на заднем дворе устроить…

Он что-то там еще говорил, а до нее медленно доходил смысл сказанного: «я предпочитаю иметь дело с девушками в сознании». И как он говорил тогда: «мне нравились девушки, красивые». Так это у него было, есть и будет, не в первый и не в последний раз, даже пусть поцелуй только, но для нее он был первый, он…

— … для ведьм, которые забывают, что они тоже люди. Ну?

Или для людей, которые забыли, что они ведьмы. Элоди стиснула зубы и взметнула на него яростный взгляд, заставляя поперхнуться и потерять ласковую улыбку.

— Пойду сварю вам овсянку.

И прямо в шкуре потопала прочь из светящейся пещеры. Хотя сегодня там ничего не светилось. Вероятно, потому, что она расстроена. Да что там расстроена? Разбита, растоптана в прах. Она для Хейла просто очередная красивая девушка, а он… а он ей кто?.. Напризнавалась непонятно в чем… Он ее просто к жизни вытащил… Это же хорошо. Сосредоточимся на этом.

После пива люди в чем только не признаются. Можно будет сказать, что она не помнит, не знает, не в ответе. Все выдумка, вот.

Позорище, она и не пьянела раньше никогда. Крутит желудок так, что…

Хотя что с ней, с этой жизнью теперь делать? И если его в ней не будет — то зачем? Ведьмой быть было проще.

А зачем он ей в ее жизни, если жизнь к ней вернулась?.. Все было так просто когда-то!..

У торфяного очага сушились ее платье, чулки, его штаны, рубаха, куртка. Было и не было… И первое плохо, и второе.

Девушек в сознании ему подавай! А ей бабушкины блины, и она еще посмела сравнить… Элоди распахнула дверь и выбежала наружу, глотнуть соленого ветра — это было жизненно необходимо Пусть забирает Оуэна, коня и валит на все четыре стороны!

*La foudre — по-французски значит «молния». Так и назывался корабль, которым Элоди добралась до Ирландии. Реверанс кораблику пирата Левасера из «Хроник капитана Блада»:)

* * *

Утро выдалось просто чудесное. Даже несмотря на ядовитые выпады Оуэна. Вчера провести разбушевавшуюся ведьму в нижнюю пещеру по-тихому не вышло, так что тори оказался невольным свидетелем ее нечаянного пьянства и признаний. Что привело к его абсолютной утрате веры в сверхъестественной природе светящейся ревущей пещеры.

К тому же, и пещера светилась совсем слабо на сей раз: свечи прогорели еще в ночь ампутации, а занавеску Элоди держала задернутой — видимо, ради секретности. Камни полностью потухли, что подтверждало теорию Эдмунда о накапливании света в минералах с потолка. Одноногий ирландец порядочно струхнул, обнаружив себя в этих угасающих всполохах, а после — и вовсе только грибы в темноте.

Он был уже готов к нашествию всадников за неуважение к дольмену, сасанаху, богине и черт знает чему еще, с трудом сполз с проклятого алтаря, провалился в труху, на которой росли грибы, едва не потерял сознание от боли в культе, и тут появились они.

Ведьма была очаровательна той ночью, конечно: настойчивые мольбы поцеловать ее еще — якобы не поняла, как оно на вкус — уже не имели такой разрушительной силы, что там, в мокрой траве у пляжа. Но когда она решительно стянула с него рубашку в отместку за то, что он избавил ее от насквозь мокрого платья, решимость Эдмунда не касаться девичьего тела крепко пошатнулась. Спас окрик дерзкого тори за занавеской, да.

Но сейчас — сейчас-то, когда она вылезла такая сонная и смущенная, и помятая, и милая до пальчиков босых ног — какая муха ее укусила?..

Он нашел ее на самом краю обрыва. Обхватившей себя за голые плечи, бормочущей глухо тот самый хитроумный гимн, с которым он имел удовольствие познакомиться на ампутации.

Тронул за локоть.

— Ведьма моя, тебе плохо?

Элоди резко обернулась. Отстраненная, яростная, почти злая. Что он сделал не так, черт побери?..

— Отчего же. Думаете, сможете увезти тори сегодня? В прошлый раз вы забыли коня. Думаю, деревня вполне неплохо к нему расположена. Мойра даже не против влюбиться.

— Мы снова на «вы»?..

Она вскинула брови в притворном удивлении.

— Если ночью было иначе — примите мои извинения. Я ничего не помню.

— Еще бы. Короткая у вас память, мудрая Луди. Даже Оуэн подтвердит, что были. Не далече, чем минуту назад.

Она закусила губу и отвернулась. Эдмунд почесал затылок. Ленту он потерял в траве, когда они целовались — слежавшиеся волосы растрепались по щекам, неудобно.

— Я покормил Бесенка, и он умчался в поля.

— Может, вернется, — отозвалась ведьма эхом.

— Вам бы выпить отвар… он уже готов.

— Вы вообще не ложились, доктор?

Не вышло. Он хотел лечь рядом с ней — так было бы теплее — но побоялся. Потому что с себя одежду тоже пришлось снять и тоже растереться спиртом, чтобы согреться. Хотя себя растирать было не так приятно, как ее, конечно… Но приходилось о том не думать, чтобы довести дело до конца. И мечты, как его растирает она, у этого самого камина, на той шкуре, в которую он ее завернул, тоже пришлось пресекать на корню.

Спать вместе — тем более тело бы отреагировало вновь, и, несмотря на то, что в Ирландии невозможное возможно, на сей раз он вряд ли бы сдержался.

Эдмунд не был против Элоди. Вернее, он неожиданно был очень за. Но не так, чтобы лишаться головы. И — тем более — чтоб ее лишать головы, сердца, воздуха и прочих важных вещей.

В итоге он до утра занимался Оуэном, отваром, дремал на завалинке на холодном воздухе, чтобы остудить мысли, и теперь чувствовал себя совершенно разбитым.

И Эдмунд не смог дальше играть в эту глупую игру на «вы».

— Элоди, — схватил он ведьму за плечи, встряхнул, разворачивая к себе. — В чем, дьявол тебя побери, дело?

Она хлопнула глазами, вздохнула судорожно, хватаясь за тюленью шкуру на груди. Но тут же приосанилась и изобразила наибольшую возможную отстраненность:

— Какое дело? Какое вам вообще дело до девушек без сознания, доктор?

Девушек?.. Силы небесные, неужто дело в этом⁈. Брови сами собой поползли наверх и захотелось рассмеяться, но она же снова надуется и сбежит. Сестрица Маргарет тоже была той еще воображалой, но Элоди… да это же полное ребячество!

— Ты о том, что я считал некоторых девушек при дворе красивыми?

Да они и рядом не стояли!

— Думаю, не только считали, а и еще… много чего делали. Польщена, что напомнила вам одну из них.

Дай Господь ему терпения.

— Элоди — много, ты права. Но я же все-таки был доктором.

Она насмешливо хмыкнула и вздернула подбородок куда-то вбок. Эдмунд взял этот подбородок двумя пальцами и настойчиво повернул обратно к себе.

— Мне казалось правильным знать, как устроена близость, да и все так делали. Я не видел ничего в том плохого, хотя и хорошего тоже теперь не нахожу…

Потому что теперь будто бы неловко перед той, с которой хочешь это все испытать впервые не ради любопытства или опыта, а ради того, что она занимает всю душу своими молниями во взгляде и песнями, и танцами, и волосами, и…

— Не знаю, почему мне должно быть это интересно, — повела Элоди плечами, пытаясь сбросить его руку, но он снова взялся и второй и никуда своенравную ведьму не пустил. — Однако за удовлетворение исследовательского интереса — благодарю.

Ах, исследовательский интерес⁈. Он снова ее встряхнул, на сей раз отнюдь не бережно, прижал к себе хозяйски, всеми частями тела, мягкими и не очень, и знакомый батальон мурашек, жара и крови начал свое триумфальное шествие от опасно тесного взаимодействия.

Элоди раскрыла рот, замирая и глядя ему прямо в глаза, обмякла.

— А вот мне кажется, что тебе интересно, — сказал Эдмунд, проводя языком по собственным пересохшим губам. Она жадно проследила за этим движением. И сердце стучало у нее как у зайца о его же грудную клетку. — Но пойми, Элоди, я доктор.

— Вы… уже говорили, — упрямица продолжала твердить свое французское «вы».

— Исследовать человеческое тело — моя профессия. Но терять рассудок я не привык. И не хочу. А ты… ты заставляешь. И я… боюсь. Поэтому ты не напоминаешь мне никаких красавиц английского двора — будь спокойна.

Доктор сердито отпустил растерянную растрепанную ведьму.

— Ступай, оденься. Я слишком много усилий потратил на то, чтобы ты не простудилась от той чертовой травы и мокроты. Оуэна я заберу. Ты права — так будет лучше. Не забудь выпить ромашки, пока теплая — она в котле у очага.

Он снова не спросил про перегонный куб. Но он лучше себе достанет сам. Пребывание рядом с ней сведет его в с ума, а ум — его единственный капитал. И в могилу прежде срока. А он только пожить собрался. Им обоим нужно немного времени.

От Аранских островов, пользуясь воцарившимся затишьем, возвращались лодки дулайнских рыбаков.

* * *

Элоди не знала, что и думать. И просто, оторопев, послушалась. Мелькнула в пещеру мимо злоречащего Оуэна, добралась до красного платья, медленно принялась завязывать-развязывать ленты и тесемки, застежки… Может — да, может — стоит, может…

Может, она зря это все. Он же добрый такой. Самый-самый… И она для него не очередная — что за дурость влетела ей в голову: это же видно, это даже Грания Палди и Мойра подтвердить могут, если спросить!

Бастьену она тоже долго не верила, но Бастьен — тут другое. Бастьен никогда бы не осмелился ее поцеловать, потому что боялся себя. А Эдмунд… это другое. Он боится, но он поцеловал. И сказал, что боится. Это же совсем другое, да? Это то, что может состояться, если вести себя как взрослая, а не как капризная девчонка…

Вот только когда она наконец прихорошилась достаточно и набралась смелости принести свои извинения, наверху не осталось ни доктора, ни тори. А на пустом алтаре лежал, мерцая в луче солнечного света, компас.

Она ведь совсем про него забыла. Сделалось так пусто, тоскливо и холодно… Элоди подошла — коснуться родной вещи рукой и не почувствовала ничего. Ни тепла, ни света, ни облегчения. Потому что ожившую ведьму компас согреть уже не мог.

* * *