Весна наступит, куда бы ты ни пошла.
Аниме «Ветер Эмили»
Только безжалостный Эдмунд играл еще и еще, шустро перебирая пальцами по дырочкам свирели, и скрипка Тайга теперь послушно летела за его собственной джигой. По горам и долинам, пленяя душу и тело где-то между небом и землей, там, где обычным людям места нет. Бросая в вихрь чего-то такого, что камням неведомо, чего-то, что превращает в свободный в своем полете осенний лист клена, шелестящий по улицам Каркассона. Элоди не могла вспомнить, когда так веселилась. Под ручку с Гранией Падди и с Мойрин, что за один вечер озолотилась.
Потому что сасанах не просто вытянул ненавистную обычным мужчинам безумную драконью джигу. Он уложил их всех на обе лопатки, не позволяя одновременно упасть. И в особенности — ведьму.
«Но и вы не знаете меня, мудрая Луди». Ох, не знает, совершенно не знает. Она думала, он — неповоротливый рыцарь с кочергой и стеклом в наплечной сумке, которого дракон слопает и не подавится. А он подо всеми огнями идет вперед и даже не морщится.
И будто тоже немного волшебник какой.
И когда она вспоминает о мире вокруг в этой самозабвенной пляске, когда пересекается с ним взглядом, он такой темный, синий, как дно океана, с которым она так и не повстречалась, но которое так тянуло, манило, звало… Спокойное, вечное, куда большее, чем ее собственные миры сердца и разума…
И еще поворот, и еще притоп, и еще хлопок ладонями над головой…
Когда колдовская свирель утихомирилась, и скрипка — вслед за нею, половина танцовщиц, хватая воздух, попадала на лавки и табуретки, а двое или трое несчастных даже выбежали на двор — вздохнуть свежего воздуха. Элоди тоже свалилась на ближайший стул, не чуя ног, схватила бесхозную кружку пива и жадно выпила до дна — в горле совсем пересохло. Шипучее, горячее, хмельное. В голове и так был разброд и хаос, а уж теперь…
Мир закружился туманами.
— Ура доктору! — закричала Мойрин.
Одновременно звякая собираемым выигрышем. Теперь она может податься в Эннис и начать новую жизнь… Потому что у Оуэна, хотя пламенные глаза и хороши, но ноги не хватает. Вряд ли Мойра посчитает его красивым и решит полюбить. Уж лучше монеты и город.
— Так налей ему нашего пива, Мойра! Доктор, ты такого не пил у Дермота, хмель попроще, да зато техника душевнее.
— И мне, — стукнула Элоди опустевшей кружкой о стол. — И мне принеси, Мойрин!
— И мне! И мне! — наполнился зал криками разгоряченных женщин. — И давай еще джигу, доктор!
Грания Падди, шатаясь, подошла к мирно улыбающемуся Эдмунду, наблюдающего этот бардак. Подбоченилась. Выдохнула тяжело.
— Миссис Падди, — поклонился он первым, перекатывая меж ладоней свирель, — с радостью проведаю вашего мужа завтра. Напомните ему, что забивать коров в его положении рановато. Даже кур.
— Он ведь тебя обманул, — выдохнула Грания виновато. — Знаешь? Насчет Дейзи.
Эдмунд пожал плечами.
— Что было, то прошло. Я тот еще дурак, это было несложно. А теперь…
У Элоди стучало в висках, и она попыталась это запить снова появившимся перед нею пивом. Доктору тоже ткнули, вот он и прервался. Но не стал пить, подмигнул кому-то на лестнице. Ведьма обернулась: оттуда выглядывали две пары любопытных глаз. Ифа и Роб Дерри.
— Доктор, станцуй со мной, — повисла на его локте Мойрина ровесница, томно закатывая глазки.
Элоди нахмурилась, допила, грохнула кружкой. И он даже не сбрасывает перебравшую девицу!
— Не трогать моего доктора Хейла! — рявкнула, сама не понимая, что делает.
И все женщины удивленно обернулись на ведьму, в тот самый момент, когда она освобождала локоть посмеивающегося доктора. Ну и ладно, пусть смеется. В дольмене она с ним поговорит. Ему все равно придется туда пойти.
Но Грания ахнула, тыча в нее пальцем:
— А ведь мудрая Луди танцевала с нами!
— И пила пиво.
Элоди икнула. Ну, и что такого? Нахмурилась, подперла кулаком бок, только рука то и дело съезжала.
— И теперь держится за доктора.
— Ну и что? — пожала Элоди плечами. — Я с ним и станцую. Он мне обещал.
— Это вы обещали, Луди, — негромко, но четко возразил Эдмунд. — Что спляшете, если я сыграю драконью джигу. И вы держите слово, благодарю, — он взял этот ее несчастный кулак, разжал и поцеловал, как прежде, однажды…
Элоди показалось, что она покраснела, а к горлу что-то подступило… Женщины тоже затихли.
— И теперь, если вы не против, я откажусь от пива и вашего невероятного гостеприимства, — продолжал блистать этот придворный идиот. Так, что дух захватывало и сердце замирало, а глаза хлопали…
Господи. Пиво ударило в голову. И что-то еще. Две пинты на голодный желудок! Ячменный бульон для Оуэна не в счет. Да все семь лет ее отшельничества не в счет. Элоди покачнулась головой в очаг, когда попыталась поднять с пола плащ. Эдмунд ее поддержал под локоть, за талию, как-то еще…
А ей скрутило желудок. Merde.
— … я попрошу те самые три куска пирога и украду у вас ведьму.
Женщины захлопали в ладоши.
— Доктор укротил ведьму.
— Только шкурку ее ни в коем случае не сжигай, доктор! Или селки в море не сможет вернуться.
— А она не обернется драконом и не сожрет его?..
— Ах, какая любовь!.. А любовь всего сильнее.
— Я вам дам любовь! — яростно топнула Элоди ногой, наконец с успехом выравниваясь уже с плащом в руках. Правда, он так и оставался бесформенным комком материи: где там капюшон, а где подол — надежды разобрать нет. — У нас с доктором есть… свершения. Которые надо свершить. Доктор… — она сглотнула, потому что мир снова покачнулся и исчез на миг, а к горлу подступило что-то гадкое, — подхватила его под локоть. — Значит, нам пора?
— Определенно, мудрая Луди, — улыбнулся Эдмунд, взял плащ, встряхнул и накинул ей на плечи. — Свершения ждут нас.
Вряд ли Эдмунд Хейл мог представить, что выйдет из «Старого Гуса» мало того, что почти героем сентиментальной легенды, так еще и под ручку с пьяной вдребезги Элоди Моро. И она станет опираться на его локоть, заваливаться всем телом, потому что ноги заплетаются и не несут. И заявлять во всеуслышание, что он — «ее доктор Хейл».
Вот что с ней делать?..
Убывающий серпик месяца показался из-за рваной тучи, ночь необычно ясная и светлая.
— Пошли на пляж, доктор, — потянула Элоди его к глухо громыхающему океану. Он начинал привыкать.
— Элоди, — пришлось ее остановить, легонько встряхнуть за плечи, чтоб в глаза ему посмотрела. Ох, лучше бы не смотрела. Эдмунд Хейл сглотнул. Целовать ведьму под дверьми паба, полного заинтересованных лиц в запотевших окошках он точно не станет. — Нам пора домой.
— Я по тропе не пройду, — хмыкнула она ему прямо в лицо. — Не видишь?
Значит, они теперь на «ты». Замечательнее быть не могло.
— Но тогда…
— Покажу тебе тайный ход. Только обещай! — она положила пальчик ему на губы, так и не успевшие закончить фразу. — Обещай, поклянись, что никому про него не расскажешь!
Он и не понял, как поднял ладонь и пообещал.
— Вот и хорошо, — хихикнула ведьма, вцепилась в его локоть мертвой хваткой и потянула к устью реки. Словно внезапно вспомнила, для чего ей ноги. — Пойдем, пойдем…
Эдмунд только поправил на плече сумку с пирогами и склянками (в одной из которых — молоко для кота) и позволил ей себя увлечь. Взмокшие от пляски волосы растрепались неопрятной копной, платье тоже было влажным, и густая трава наверняка промочила защищенные лишь чулками лодыжки и тонкие кожаные туфельки. Так и не завязанный плащ слетел, едва ведунья отпустила его рукав и обернулась вокруг собственной оси, вскидывая руки к небу.
В джиге драконьей крутись-вертись,
Здесь правда и ложь, сталь и свет собрались.
Красавица с морем в глазах и глупец:
Гордый рыцарь, пришедший найти свой конец.
Ох. Что же она делает?.. Эдмунд отказался от пива, опасаясь той самой тропы, по которой она теперь не пройдет. И опасаясь себя. В том безумии, что захлестнуло их обоих, хотя бы один должен оставаться трезвым. Только сейчас он все равно терял голову, как она — плащ.
Подобрал, пока Элоди танцевала к вою волн океана и реки, на всю округу распевая:
Пляши, о пляши, пламя искрами ввысь!
Клинок, вал морской и дыханье огня.
В джиге драконьей крутись-вертись,
Кого ты полюбишь, коль возьмет смерть меня?
Настоящий шабаш. Со всем размахом французской души.
Французская душа совершила в траве очередной невероятный разворот, запнулась, запуталась туфелькой, покачнулась, удивленно вскрикнула… и он, конечно же, подскочил поймать ее в лучах лунного света. Да только не удержал верткого тела и завалился в вечнозеленую мокрую ирландскую траву вслед за нею.
Сердце пропустило удар, и он замер, глядя в полные звезд широко распахнутые глаза, оказавшиеся напротив. На приоткрытые припухшие от пивного жара губы. Волосы, спутавшиеся на макушке, и виске, и… Элоди не менее завороженно протянула палец к его лицу и… он забыл как дышать. Тихонько ткнула его щеку, будто не веря, что настоящий…
Всего лишь ноготком, но от прикосновения тяжелой армией побежали мурашки, и кровь, и жар. От щек и в шею, и в грудь, и ниже. Распирая, согревая, напрягая тело. Дышать вдруг стало тяжело, будто это он танцевал в траве под луной и надрался пивом, будто он не хотел быть честным.
Или просто тело оказалось честнее.
— Элоди… — хрипло пробормотал Эдмунд, тут же добавляя к слову, что значило ничего и все сразу, совсем невпопад: — кажется мы лежим на пирогах для Оуэна…
— Я накормила его бульоном, — прошептала Элоди, не отнимая пальца. Задумчиво елозя им по его скуле, по щетине, по подбородку, и все внутри и снаружи застонало сладкой мукой. — И Бесенка тоже.
— Бульоном?.. — он доктор, он знал по имени каждую часть ее теплого тела в своих объятиях. Как их разжать?..
— Да, из ячменя.
— А я принес ему молоко…
Млеет. Черт. Оба млеют. В грудной клетке так безобразно мало места, и сердце рвется набатом, а то, чему положено — или, скорее, не положено — и вовсе вырывается из-под контроля.
— Элоди… — он с сожалением приподнялся на локте, и стало холоднее, — нам надо вставать. Ты… заболеешь. Мокрая вся. И эта трава…
— Тебе тоже трудно дышать? — спросила ведьма, будто не догадываясь ни о чем.
Ведьма, всякий раз ведьма.
— Поцелуй меня, сасанах, — попросила она вдруг заплетающимся языком. Не пытаясь его ни удержать, ни пошевелиться, чтобы позволить достать руку из-под собственной спины.
Разметанная, расслабленная, поверженная. Эдмунд прикрыл глаза, вытащил таки руку. Сел. Сжал колени. Выдохнул. Вдохнул. Не здесь, не сейчас, не так, не поэтому.
Ведьма торопливо затараторила, будто испугавшись, заворошилась рядом, коснулась руки виновато:
— Понимаешь, просто ты же доктор, и ты говорил, девушки у тебя красивые были, ты знаешь… А я… я даже за руки ни с кем не держалась ни разу. Так, чтобы не в танце, а чтоб просто рядышком идти и разговаривать, потому что хочешь, потому что есть о чем… Я ради исследовательского интереса, Эдмунд — ты не подумай! Ну что за ведьма, если она даже не знает, как это — поцелуй?.. Как другим советовать, как…
Больше сил выносить ее жалобный лепет не было. Схватил ее лицо в ладони, притянул, роняя податливую ведьму обратно себе на грудь и впился в эти пухлые манящие губы. Хмельные, мягкие, отзывчивые, растворяющиеся, жадные и робкие одновременно. Пальцы, зарывающиеся в его волосы, спина, тающая под его скользящими ладонями…
Кажется, он впервые перестал слышать вечный рев океана, а ночные кошмары вылетели в небо, потому что здесь была она, такая податливая, такая… И все же — он нашел в себе силы отстраниться, прислониться лбом к ее лбу.
— Элоди… я же не железный…
— М? — пробормотала она сдавленно куда-то ему в подбородок. — А на ощупь — даже очень…
Вдруг булькнула что-то неразборчивое, замерла — он отстранился чуть и успел увидеть, как округлились ведьмины колдовские глаза. Элоди попыталась закрыть рот руками, но тут же потеряла равновесие и… ее вывернуло на его же рубашку и собственное платье. Эдмунд только и успел подхватить за плечи, чтоб не грохнула носом вбок, и получил вторую порцию еще и на штаны.
— Прости… — виновато прокашляла.
Эдмунд одной рукой убрал с ее вспотевшего лица волосы на плечо.
— Эх, ведьма, — посмеялся он тихонько, — не переживай, я и эту твою тайну сохраню.
Она, бедная, стыдливо что-то промычала в ответ, после чего еще раз извергла из себя бульон из ячменя и прочие незамысловатые субстанции.
— Все хорошо, я рядом, — поглаживал он ее легонько по спине, глядя в небо. И, к стыду своему, радовался, что это случилось. Иначе не смог бы остановиться и никогда не простил бы себя. — Это пройдет.
Когда спазмы стихли, она обмякла, снова упала ему на грудь, но опасности сойти с ума больше не было, и никакие предательские мурашки не напугали доктора до безумной полусмерти. Элоди проскулила:
— О боже… Как я буду смотреть вам в глаза, доктор…
Он молча погладил ее по спине, чувствуя, как дрожит каждый позвонок. Придержал безвольное тело, приспустил собственный рукав, взял манжету в кулак и поднес к ее лицу — вытереть щеки и подбородок.
— Ты ведьма или нет? — спросил с тихой усмешкой. — Что ж расстраиваешься, как обычная девчонка, что перепила на празднике?
Она всхлипнула ему в ладонь, то ли смеясь, то ли плача.
— Так я и есть обычная… Ты… напомнил мне… Эдмунд. Ты такой хороший… Мой доктор Хейл.
Подняла лицо и попыталась заглянуть ему в глаза. Он тепло усмехнулся, полез в сумку за фляжкой с водой. «Мой доктор Хейл», значит… Приехали в Ирландию, доктор Хейл. Среди склянок, еще и левой рукой поди ее найди и пироги не разломай вконец!
— Сейчас дам попить немножко…
Наконец. Откупорил зубами, выплюнул прочь, протянул:
— Вот, мелкими глотками, Элоди…
Чумазая Элоди безмятежно посапывала на его правом локте, сладко улыбаясь во сне. Эдмунд вздохнул.
— Значит, покажете тайный ход в другой раз, ведьма… моя. А я по тропе смерти как-нибудь уж донесу вас до вашей постели на алтаре. Доктор Хейл, и как вы докатились до такого?..
В странную ясную ночь с моря отчетливым ароматом летела весна.