Я так хочу быть живой, что бы это ни значило.
Я так хочу быть собой. И жду, и помню, и плачу я.
Вельвет. Нанолюбовь.
Честно говоря, Эдмунд не знал, что и думать. Мелочи с конем и коровой, даже свечение компаса — еще как-то можно было объяснить, но то, что он явно вдохнул жизнь в грудь умирающего Оуэна…
Черт побери — как⁈.
И оставила ведь ему эту склянку со своими снами. Ушла… почти что в седые пенные волны с дом высотой, скрылась за валунами. Может… правда селки?.. А как же ее «я умру, если снова упаду в океан»?..
Ведьма? Богиня? Женщина?..
Видит Бог, он не хотел бы благоговеть перед ней. Лекарь вовсе не благоговеет — он человек опыта и науки. Разве богиня или ведьма уплетала бы бекон утром на его кухне и плакала об узах неслучившейся любви в коровнике?..
Оуэн слабо застонал. Верно. Конь. Цель. Эдмунд мотнул головой, сунул склянку в сумку с инструментами. С удивлением поймал себя на мысли о том, что сомнения и страх отступили.
А когда в погоне за конем едва не наступил на мелкий черный комок под кочкой, и тот мяукнул — и вовсе показалось, что само провидение ведет его за руку. Она просила кошку.
Без компаса отправляться в пещеру было страшно. Очень страшно. Элоди никогда не снимала компас. Никогда. Он светил, грел, направлял, подсказывал. Иногда ей казалось, что вся ее душа в нем. Она даже уже не смогла бы вспомнить, тот ли это компас, что она купила некогда в Бордо у того самого мастера, которого хвалил в одном из писем Бастьен. Или он правда появился из ниоткуда.
Тот компас был обычным. Этот — этот стал всем.
Океан пугал. Казалось, он сейчас подхватит ее за щиколотки и уволочет за собой, туда, где бегут седые бешеные лошади и сминают морскую траву и всех смертных в прах. А ей пришлось шагнуть прямо в воду, пробраться вброд по пояс под защитой валунов, окатываемой с ног до головы пенными брызгами.
Но пещерой было дойти быстрее тропы. Камни… камни здесь тоже светились, как и тогда. И мелкий неслышный ручеек стекал по дну, перекатывая камушки. Рев океана заглушал все, кроме первобытного ужаса, скребущегося вдоль хребта.
Она и прежде не жалела себя для Дулайна. Но всегда была граница между нею — ведьмой — и ими — местными. Никогда, ни разу не отдавала Элоди душу умирающему. Как же она справится без нее?.. Без нее — она та самая Элоди Моро, которую годы назад выбросила к этой пещере волна. Просто человек, которого стихия растопчет, не сморгнув. Без нее так страшно и холодно, и всхлипы становятся громче воя стихии, настигающей худые башмаки глухим эхом.
Буррен заключил душу Элоди в компас. Без души у нее не остается совсем ничего. И вдалеке от дольменов она умирает — достаточно вспомнить, как она прокралась ночью в Дунагоре, подгоняемая ужасом перед светящимися и шепчущими камнями…
Спокойствие она обрела только вернувшись. Это навсегда. Камни спасают, но привязывают.
Поэтому она точно дойдет, пусть и без души. Эдмунд не справится один. И нельзя допустить, чтобы с Оуэном в обмен на жизнь стряслось то же, что теперь с нею.
Под штормовым ветром лезть в ухабистые холмы и колючки на всполошенном жеребце с тяжело больным за спиной и когтями перепуганного вусмерть котенка за пазухой… такое мог придумать только полоумный доктор-сасанах вроде Эдмунда Хейла. Пребывающего также в наполовину вменяемом состоянии.
Впрочем, все — кроме котенка, хотя на самом деле и его тоже — придумала как раз мудрая Луди.
Эдмунд правил наугад, конь всхрапывал и едва не проваливался в канавы или болота. Вряд ли этот путь был безопаснее скользкой тропы над обрывом. И совершенно не короче, даже верхом. Такие бездорожья выбирает только рыжая корова Дейзи.
В голове стучала единственная мысль: добраться. И тогда каким-то чудом все, что нужно, получится.
Она обещала.
Но стороны света будто завертелись после улицы Рыбаков, меняя обличья. Холмы и колючки, канавы и ручьи были одинаковыми, океан ревел будто всюду и нигде, поводья выскальзывали из слабеющих рук, а компас на шее Оуэна гас вместе с его дыханием.
Нельзя… И Эдмунд пришпоривал коня старика Лиама снова и снова, усилием взбирался вверх и падал вниз, оставлял лохмотья штанов на кустах репейника… Один раз мелькнул зеленый лоскут, похожий на цвета Элоди…
Как сигнальный огонь. Хейл наклонился и подобрал. И еще один… И край холма уходит вникуда.
Когда вконец измученный доктор Хейл перевалил через этот край, уже отчаиваясь и твердо веря, что все кончено и для него, и для бедняги Оуэна, взору его предстал долгожданный, почти родной дом с плющом. На фоне сереющего свинцом над бурным морем неба его каменные стены будто мерцали зеленоватыми всполохами. И погасший было компас на шее Оуэна снова засветился теплом и золотистым сиянием, словно откликаясь на неслышный зов…
Даже конь пошел увереннее, наконец перестав выкидывать коленца. Потянул носом грозовой соленый воздух, пряданул ушами.
Элоди Моро стояла на углу дома, и реющий ветер с океана взметал ее накидку и влажные гладкие волосы цвета бронзы к небу.
Накидка и вправду по подолу была изорвана.
Котенок за пазухой возмущенно мяукнул и продрал очередную дыру в докторской груди.
— Будь я обычным ирландцем, и вправду решил бы, что приехал к ведьме, — по своему обыкновению, начал Эдмунд Хейл со светской болтовни — даже прежде, чем спешиться. — Думал уж, что заблудился. А тут вы, Элоди. Да вы вся мокрая! Что с вами?
— Селки положено, — фыркнула Элоди, подхватывая повод коня: доктор все никак не мог его направить как следует, на ровное место, чтобы соскочить на землю.
От Оуэна по-прежнему несло смертью и жаром, но компас светился ровно. Хотелось его забрать, туда, где не хватало тепла, но сейчас нельзя.
Ветер с океана пронизывал через насквозь промокший в подземной пещере плащ.
Доктор Хейл не спешил слезать с лошади, рылся за рубахой.
— Да вы уж определитесь — селки из вас или ведьма.
— А если обе сразу? Доктор, разве дело терпит?
Он чертыхнулся, отцепляя что-то от собственной груди и раздался надрывный хриплый мяв. Элоди отшатнулась, уже было осмелившись прикоснуться к раненному инишморцу.
— Что это⁈.
— Ваш кот, такой же упертый, как вы, Элоди — это судьба.
И извлек из-за рубахи и камзола дрожащее черное тельце с растопыренными лапами и когтями. Оно издавало плаксивые испуганные звуки.
— Ну, не стойте, моя дорогая. Все черные кошки ведьм когда-то были котятами. Нам еще проводить ампутацию. Если вы не передумали.
Она несмело протянула ладони, он опустил туда топорщащийся комочек, и котенок вцепился в рукава платья, судорожно влез на плечо, по спине под плащ…
— Petite diable! — вырвалось невольно. Ну у него и когти, и не поймать!
Эдмунд спрыгнул на землю, осторожно стал стаскивать покачивающегося Оуэна.
— Он и мне всю грудь исцарапал.
— Но вы с ума сошли — везти котенка за пазухой верхом, еще и с раненым!..
— Я же полоумный доктор — вы забыли… Элоди, и все же буду благодарен, если вы отпустите Бесенка и поможете мне. Не представляю, как работает ваш компас, но бедняга Оуэн и так слишком много пережил…
Бесенок пригрелся под плащом на груди, и Элоди трогать его не стала — вместо компаса, как что-то теплое… Так спокойнее. Потому что это все в первый раз, все страшно, все не так, совсем не так, как должно быть, но и другого пути нет.
Она подошла к двери. Взялась за деревянную скобу.
— Обещайте, что вы не станете удивляться, доктор. Что бы ни увидели.
— Удивляться?..
Он уже тащил Оуэна на плече. Элоди кивнула.
— Мне лишь бы света хватило, Элоди. И было чисто.
— В этом не сомневайтесь.
Но все же сдержать удивленный возглас Эдмунду удалось с трудом. Дверь в ведьмовское святое святых открылась, и там не оказалось поначалу ничего сверхъестественного — стол и полки, заставленные склянками и ступками, пучки трав под потолком, грубое кресло в углу и та самая прялка, тускло горящий очаг, занавеска к жилой части. То самое чиненное окно со стеклом и свеже застывшей замазкой.
Только вот над очагом находился хитроумно прилаженный к железной треноге аптекарский перегонный куб, от крышки которого опускалась в ведро трубка, так называемая «лебединая шея»!
— Откуда у вас… лаборатория, Элоди?
— Поговорим позднее, — сказала она и отдернула занавеску.
Прямо перед глазами Эдмунда появился светящийся зелено-голубым, как-то видение с холма… нечто похожее на жертвенный камень. Черный, светящийся словно изнутри, ровный, как доска.
Кривые стены тоже мерцали. Особенно в ответ на свечи в подсвечниках, вкрученных прямо в камень…
— Кладите же, — приказала Элоди, и принялась порхать по краям… не скажешь иначе, чем «пещеры»… зажигая еще больше свечей.
Эдмунд Хейл уже не был ни в чем уверен.
— Это…
— Это место принадлежит буррену. Вы не слыхали еще этих легенд, доктор? Спросите у Эя о’Бриана, когда он придет в себя. Вы знатно его заштопали. И делайте то, что должны.
Бесенок выглянул из под-плаща на ее плече, и глаза чертова кота блеснули все тем же зеленым огнем. Эдмунд Хейл не был суеверен и отлично помнил слухи о алхимике из Германии. Вещество, что светится само по себе и горит без дыма, называли «новым светом Бранда». Но оно было опасно, легко воспламенялось, и находиться внутри такой пещеры…
Эдмунд отступил, задержал дыхание, поймал ведьму за плечо, едва не теряя пациента на каменный неровный пол.
— Здесь опасно, Элоди…
— Ерунда. Это место лечит. Оно вылечило и меня, оно не даст умереть ему. Эдмунд, не артачьтесь — я сплю здесь! Просто сделаем, что должно… Что?.. Должно.
Ее голос дрожал, но явно не от чудес пещеры, не от ее света. Спит здесь…
Он пригляделся — с потолка книзу громоздились кристаллы, отражающие свет. В доме-пещере стало светло, как днем, только не нормальным, а неким… колдовским днем. И грибы на стенах. Грибы?.. Тот самый «лисий огонь» из трудов Бэкона? В таком количестве?.. Вроде гнилушек, которые демонстрировал в Лондоне Бойль?
Из них делали даже мази от ран. Эксперименты, сплошные эксперименты…
— Хорошо, — согласился он, потому что, собственно, выбора-то и не было. Здесь чисто, свежо, светло. Есть… гм… стол. — Помогите мне взвалить его наверх. И принесите воды.
— Здесь под землей течет ручей. К нему есть ход.
Эдмунд Хейл очень устал — она это видела. Еще там, на пляже. Да и до их позднего завтрака, что случился будто бы вечность назад. Вряд ли он вовсе спал, со своими-то ночными кошмарами о чуме.
Оуэна она держала за плечи, хотя маковая настойка и сделала свое дело: теперь аранец не чувствовал ни боли, ни жизни. Компас ровно мерцал на груди, обещая, что все будет хорошо. А ее неожиданный Огонек-Бесенок деловито изучал углы пещеры.
За ним Элоди Моро и наблюдала, пока доктор Хейл копался в ноге бедняги из Инишмора.
«Нужно удалить всю гнилую ткань перед ампутацией, иначе заражение пойдет дальше».
Ампутацией. И выхода не было. Она не думала… но теперь думать было поздно. К тому же — она обещала Оуэна его друзьям живым. А не с двумя ногами.
Вот и цена, которую стребовали камни. Или жизнь и случай?..
Доктор промывал раны кипятком, разбавленным вином, и пахло обваренным мясом, и хотелось зажать нос и бежать без оглядки. Но она оставалась, потому что доктор сам бы не справился.
Его грязная, некогда белая рубаха теперь покрылась пятнами крови, гноя и прочих непотребств. И Элоди вспомнила о сундуках в пещере, оставшихся со времен английских охотников на тюленей. Реставрация заставила их бросить промысел, ненавистный ирландцам.
Или за их исчезновением стоят сами дулайнцы. Элоди давно догадалась, но не стала никого спрашивать. Потому и говорили, что она богиня Эри — пришла и защитила свой зеленый остров. От короны и чужой силы…
— Вы уверены, что он не очнется в ближайшее время? Элоди?
Она вздрогнула.
— Н-не должен…
Но смочила настойкой компресс, приложила к носу мерно дышащего Оуэна. Они словно ходили по краю пропасти.
— Держите крепче. Справитесь?
И он достал пилу. Небольшую, с костяной резьбой на ручке, слегка изогнутым лезвием. Элоди прикрыла глаза. Она думала, что он станет только чистить рану, и это… Но стиснула зубы.
— Справлюсь. Дерзайте, доктор.
— Когда я скажу, вот этот прут нужно будет быстро раскалить над очагом. Десять секунд, не больше. Добела.
Прут лежал на его камзоле на одном из камней вместе с инструментами из диво-саквояжа. Все там есть…
По времени он пилил всего один катарский гимн — наверное, самый громкий и отчаянный в ее жизни — но показалось, будто прошла вечность. Оуэн даже несмотря на компресс и настойку глухо стонал и беспорядочно дергался, так что пришлось постараться. И не отрывать взгляда от компаса на его груди, тихо умоляя не переставать питать раненого той силой, которой он питал ее все эти годы.
Только наконец доктор перестал. Отбросил пилу прямо на каменный стол, зажал культю бинтами и рявкнул:
— А теперь прут. Элоди! Быстро!
Она метнулась за занавес, Бесенок-Огонек — следом, словно играючи, запутался в шторе. Элоди присела к очагу. Один, два, три…
— Добела! — крикнул Эдмунд, напоминая. — Десять секунд!
Девять, десять! За окном уже было темным-темно, выла буря, которую и в пещере слышно даже громче из-за эха. Все словно во сне.
Доктор схватил все той же тряпкой, и стал прижигать сосуд за сосудом, и теперь запахло еще горше… Оуэн снова стал стонать и дергаться.
— Держите его! — приказал Хейл.
Волосы его растрепались, свисали в лицо, а он поправлял локтем. Элоди быстро скользнула доктору за спину, собрала волосы с лица.
— Спасибо.
И вернулась к плечам Оуэна и окситанскому гимну. Стараясь дышать ртом и внимать такому родному гулу океана в стенах.
Они сидели вдвоем на завалинке под стеной странного ведьминского дома. И пили нечто сомнительное из кустарной лаборатории Элоди Моро. У Эдмунда не было сил спрашивать, откуда она берет такие чудеса. Даже спать сил не было.
Между бушующим океаном и затянутым тучами небом, через накрапывающую морось светлела полоска неба. Приближался рассвет нового дня. И новой жизни для Оуэна из Инишмора. Они спасли его. И если повторного заражения не случится…
Элоди была уверена, что камни сделают нечто невероятное. И об этом спрашивать, сомневаться, выяснять сил тоже не было. Как и думать о еде или одном шаге.
Бесенок пытался взобраться на мокрого коня, пожевывающего знакомый плющ.
Они сделали все возможное. И это главное.
— Вы отважно ассистировали, — похвалил Эдмунд ведьму, что привалилась к его плечу и потягивала «лунный свет» из аптекарской склянки.
— Знаете, в прежней жизни меня бы пожалуй стошнило, доктор.
Она передала склянку ему. Эдмунд сделал глоток горячительного, заставляющего жилы жить.
— Вы познали преимущества побывать за гранью жизни.
— Но в дом я не смогу войти еще долго. Вы лишили меня крова, доктор, — фыркнула ведьма. — Бросить отрезанную ногу в мой очаг!
И толкнула локтем его в бок лениво.
— Мы всегда делали так в Лондоне! Инфекцию надо сжечь! — возмутился Эдмунд.
— Святотатство, — зевнула Элоди Моро и поджала под себя ноги, удобнее устраиваясь не его плече. — Следовало ее предать буррену… Но Оуэна стоит увезти отсюда прежде, чем он очнется, доктор. Или он станет как я…
Почему — она не успела объяснить. Мерное дыхание ведьмы выдало, что она заснула. Бесенок прекратил донимать коня и попытался влезть ей на колени. Эдмунд осторожно подхватил дьяволенка ладонью, чтобы не разбудил женщину, положил себе на колено.
— Проказник.
И сделал еще глоток, глядя в полосу неба. Никто никогда не станет, как она, при всем своем желании.
Она спит среди гнилушек!
Корову давно доить было пора… Ох, сбежит снова…
упомянутый «катарский гимн» — это старинная а капельная окситанская песня Lo Boier («Пастух»)