Нет страшнее преступленья

Мучать жаждою любви.

Ни молитве, ни смиренью

Не унять огонь внутри.

Марко Поло. Короли и королевы.

Маша.

Они развели огонь в той самой печурке на кухне. Рукастый Карл, оказывается, вчера как раз подвел трубу для дыма к общему дымоходу. Закрепил железным патрубком повыше, замазал глиной — и как родная. В салон дым не шел — оказывается, Жаклин наказывала проверить, а то «сделают угол плохо, и потом гостиная дымит».

Почти как у бабушки в деревне была, только переносная, ага. Маша любила встать пораньше на выходных. Все спали, но бабушка нет: бабушка разжигала печь. Сначала она ей помогала выбрать из поддувала золу и выносила во двор, а потом садилась на маленькую скамеечку и зачарованно глядела, как бабушка, будто волшебный факир, разжигает огонь на очередной день. Тепло сначала только рядышком, Машуля тянет замерзшие руки к робкому, танцующему огоньку, но бабушка велит закрыть дверцу, и тогда слышно, как тепло с треском разгорается там, и выходит остатками через открытое поддувало, а потом постепенно наполняет весь дом, и вот уже встают взрослые. А она пьет горячий чай и балуется всем, что бабушка припрятала для любимой внучки по шкафам. «Кто рано встает, тому бабушка дает» — так переиначивала Маша известную поговорку.

И потом на печи еда всегда оставалась теплой, если сдвинуть к стенке, а посередине — самое то, чтобы воду на вареники кипятить…

Вот тут тот же принцип.

Ностальгия нагрянула… Бабушки нет уже, а теперь — еще. И мамы нет, и папы, а она вот — шоколад варить будет… Здорово хранить память, но жить ею не получится. Жить надо жизнью. А она сейчас и здесь, живая, неуловимая.

— Kochofen, — нарекла Жаклин ее новый агрегат. — Так говорят на немецком.

— Жаклин, а можешь кроме шоколада научить меня немецкому?

— Sans questions. Du und Bart schlaft zusamme, ya?

— Что?.. — Маша рассмеялась. — Это слишком быстро для меня, боюсь.

— Почему быстро? Schlaft — спать, zusamme — вместе.

— Ага… Как ты сказала — du…

— Это значит «ты».

— Унд Варт… что-о⁈ — Маша вспыхнула. — Он спал внизу, а я вверху, что ты такое говоришь!

— Я не осуждаю, — подмигнула Жаклин.

— Я попрошу воздержаться от грязных инсинуаций! Для всех мы — брат и сестра, и что бы там Виадрус не наболтал, мы держимся легенды…

Ну, кроме мелочей вроде доброго утра, но это ведь тоже по-семейному…

— D’accord. Виадрус мне нравится. Отличный материал для книга. Imagine, Marie, если Жаклин Дюссолье напишет свой шедевр… — Жаклин мечтательно взмахнула карандашом, — «Город с запахом шоколада»?.. «Eine Stadt, die nach Schokolade duftet».

Айне штадт… Штадт — выходит, город, вот тебе и Кронштадт и что там еще. Шоколад — понятно, а дуфтет — значит, запах… Маша щелкнула пальцами. И вдруг поняла:

— Стой, стой, что за книга?

— Да так, — отмерла Жаклин. — Про разное. А jetzt — maintenant — сейчас — приступим к шоколад. Kochofen — твой первый и самый главный друг, Мари. Erster und wichtigster Freund.

— Erster und witchtingster… — повторила Маша, спотыкаясь на произношении. Фройнд — дело понятное, в памяти оживает.

— Здесь — hier — у тебя духовой шкаф. Он нужен, чтобы сушить шоколадный конфеты, пралине, цукаты, сушить боб.

— Печь булочки тоже?

— Булочки, — засмеялась Жаклин, — это так по-русски. Oui, булочки можно тоже. Auch. Где порошок? Неси. И кастрюля. Масло я взяла из запасов Айрин, молоко купила. И надо сахар сделать в пудру. Еще лопатка. Надо много мешать. Конечно, im Werk — на фабрике — есть машина для конширования. Но ты будешь ручкой, Мари.

* * *

Вартислав.

Он спустился с лестницы почитай что на руках. За поручни держась. Колено сделалось, что деревянное. Это он на радостях наверх забрался, а вниз — совсем дело другое. Пока отлежался, перевязал раны, намазался мазью, вчерашние записки перечитал, кириллицу повторил, одежу натянул… Слышал, что Жаклин и Маша что-то там громыхали и переговаривались на кухне, да не вмешивался. Трещало в дымоходе, теплело.

Но нельзя вечно сидеть на чердаке. Пора и честь знать.

— Bonjour, — наконец догремел он вниз и поздоровался с француженкой, выглянувшей из кухни.

— Привет, — тут же отозвалась Жаклин, и очи свои в сторону Мари повернула: — Du und Bart schlaft zusamme, Marie?

Ему сделалось неловко. Он хотел Мари избавить от этого, как же так вышло, что… Хорошо, что она не понимает немецкий.

— Nein! — замахнулась грязной лопаткой на брюнетку Мария. И вдруг рассмеялась, поясняя ему на польском: — Запомнила, представляешь? Jaqueline, tvoi metod rabotaet!

— Bien sur, — пожала плечом та,

Жаклин многозначительным взглядом пробежалась по его босым ногам — портянки накрутить не умудрился. Подошла лениво, потянулась поправить ему воротничок, потрепала по щеке. Изумленный такой вольностью, Варт отступил, оступился больной ногой, приложился о косяк.

— Жаклин! — вынырнула из кухни злая Маша и подставила ему плечо. — Je tu dire, ça suffit!

Ого, она говорит по-французски? Он и не знал.

— Мы делаем шоколад, — сунула ему к лицу ложку. — Хочешь попробовать?

Вот всегда она так… Варт немного размяк, лизнул предложенное варево. О майн готт! Вчера было открытием, но это…

Жаклин покачала головой и вернулась к кастрюле.

— Вкусно? — спросила Маша.

— Ты не представляешь, как! Ты будешь это продавать⁈.

— Это смесь на конфеты. Представь себе: главные ингредиенты — это какао-масло и какао-порошок, которые получаются, если жареные бобы пропустить через пресс… А потом соединяешь — и есть шоколад! Только надо еще коншировать, чтобы нежно получилось — то есть, уваривать, помешивая, несколько часов… Варт, давай, я помогу тебе дойти до оттоманки. Тебе надо прилечь.

— Нет, мне на службу, — заартачился Вартислав.

Належался, хватит.

— Какая служба, я тебе дам службу! — Маша погрозила ложкой ему перед носом, а потом качнула, и шлепок шоколада остался на кончике носа. Она шаловливо засмеялась.

Вот же ведьма! Варт попытался достать языком, так и эдак, порождая очередные взрывы смеха с ее стороны, да не достал. Пришлось стереть ладонью, а затем облизать это неземное непотребство. До чего же вкусно, аж внутренности переворачиваются. Священник сказал бы, что это искушение и христианину вредно…

Но Варт не слишком его слушал, честно говоря. Маша, которая встряхивала в нем жизнь, уже тянула его к старой доброй оттоманке.

— Я тебе говорила вчера — запрошу больничный. Комиссар получил известие, что он найдет тебя в «Грифоне», если понадобится, но на службу я тебя, как старшая сестра, не отпускаю по состоянию здоровья.

Строгая какая. Адлеру ставит условия? Он даже рассмеялся.

Оба добрели до лежанки, и Варт с облегчением вытянул колено.

— Болит? — Маша отложила свою лопатку на стол, присела, дотронулась руками, хмуря лобик.

Он положил ладонь ей на голову. И взгляды встретились. Губы пересыхают, когда она на него смотрит вот так.

— Я еще не выучил кириллицу, Мари…

Ее уста приоткрылись, а платок сполз с плеча вместе с сорочкой, но смотрела Мари неотрывно все равно на него. Он не сдержался, чуть наклонился вперед — так манили его эти глаза.

Спасло их деликатное покашливание Жаклин.

— Ich entschuldige, aber… шоколад, — подмигнула она.

Варт кашлянул и отвернулся к корзине камелий.

— Да. Мари, шоколад ждать не будет. Надо сделать… как ты сказала?

— Ко…нширование…

Почесал лоб. Он должен переехать к фрау Фрунзе сегодня же — кто знает, чем им грозит очередной ночлег в лавке «Грифон».

* * *

Маша.

Как неловко-то… Был ей Вартислав братом, младшим, неразумным и смешным, дерзким и таким, на которого положиться можно. Потом — мужчиной мечты, который спасает из пасти смерти, у которого можно плакать на груди. Потом снова ревнивым пареньком, безрассудным инспектором, что едва не погиб, и вот… ну что изменилось⁈. Смотрит на него, касается — по делу же! — и горячо внутри делается совсем.

И позволила бы ему в тот момент все.

Стыд какой! Ладно Жаклин еще — она знает. Ну, и Краузе. А остальные ну как увидят?..

Да и вообще — она против таких дел, если вы не договорились, что все серьезно. А они не договорились. Это неписаный моральный закон, не ханжество. Как тот, что море не выйдет за линию прибоя, как тот, что не взять огонь за пазуху, как закон гравитации: если прыгнешь в обрыва — полетишь не вверх, а вниз. Так же, если… этой… страсти?..

Емое — страсти! Докатились, Машуля! Ты говорила себе, что никогда не позволишь себе сгореть и сойти с ума. Потому до сих пор и не была замужем, не была с мужчиной, не целовалась даже — ни одному не смогла довериться. А какая страсть без доверия?.. И вот… С головокружительной скоростью у тебя появился не просто объект доверия, а объект страсти.

Хих.

Но если ей дать выход, сломается все то хрупкое и настоящее, что возникло между ними само собой. Все то, еще не названное, не обозначенное, не укрепившееся. О горе…

О счастье!

Хих!

— Мерно мешай, — влезла в ее мысли Жаклин. — И шоколад, и мысли.

Ох, верно — она едва не расплескала — так рьяно взялась за дело.

— Я… — Маша потянулась рукой к щекам, понимая, что пылает. — Я, Жаклин…

— Ist das das erste Mal für dich?

— Что?

— Ист…

— Это?..

— Дас эрсте…

Было в той фразе про друга… Как там было? Первый и лучший…

— Первый?

— Oui. Маль — значит раз.

— Фюр дих — для тебя?

— Absolument, — подтвердила довольная уроком Жаклин.

— В первый раз ли это у меня… Чтобы так… да… — Маша тихо и счастливо запищала, махая ложкой в воздухе. — Жаклин, это такое дивное и такое опасное чувство…

— Самое лучшее, чтобы варить шоколад, — усмехнулась Жаклин. — Я не скажу никто, Мари.

— И не будешь забирать его у меня?

Жаклин расхохоталась, хлопнула Машу по спине, как гвоздь вбила.

— Слишком поздно. Кажется, твой друг не продается больше. Я видела. L’amour — c’est sérieux. Откуда ты знаешь французский, Мари?

— Да когда-то в юности мультики переводила…

Хлопнула входная дверь, и только потом Маша поняла, какую глупость ляпнула.

Да у нее весь мир сейчас вверх ногами — что тут удивительного — а она и раньше упорядоченностью не особо отличалась!

— Ist jemand hier? — донеслось из гостиной робко.

Вартислав что-то ответил, завязалась беседа. Маша лихорадочно переводила:

— Иэр — здесь, ист — есть… «Есть ли кто-то здесь»?

Жаклин кивнула.

— Пойду обслужу… Мне надо будет повесить колокольчик.

Так начался первый настоящий рабочий день в «Грифоне», который отвлек от того страшного, случайного, непредвиденного и такого сладкого пожара внутри.

* * *

Вартислав.

Гости приходили один за другим, будто тут проходной двор, а не дом. Простые женщины с детьми — те требовали какао и шоколада, получали и восторгались. Шоколадом, камелиями в корзине на столе. Варту улыбались, заводили непринужденный разговор. Хвалили хозяйку и лавку. Шептались, будто бы эта барышня «русиш» контрабандистов на лопатки уложила. И поглядывали с уважением.

Служащие контор заходили неуверенно на кофе — а по факту явно тоже проверить сплетни — но получали предложение завтрака с кофе за пятьдесят пфеннигов и оставались. Яйца, жаренные на сковороде, омлет с травами, сало и хрустящий тонко нарезанный шпик. Ему тоже досталось. Мари поставила тарелку, не глядя в глаза, не сказав ни слова — совсем не то, что прочим гостям, и сразу сбежала. Желудок сказал спасибо, сердце жалобно трепыхнулось, а наевшийся дед-сторож с угольного склада крякнул «Хорошо-о!», хрякнул ладонями о стол и ушел, оставив свежую газету.

Изучением которой Варт и занялся, чтобы заглушить мысли.

Ох, придется им серьезно поговорить…

Мари бегала туда и сюда, что-то варила, готовила, за чем-то посылала на рынок Михася, что незаметно просочился в лавку. Пользуется тем, что мать на фабрике, сорванец. Жаклин первое дело трясогузке помогала, а после обеда отправилась «собирать материал», посылая ему — Варту — легкомысленный воздушный поцелуй.

Парижанка.

Несмотря на суету и поток информации из газеты, Варт был где-то глубоко внутри удивлен и раздосадован — он всегда гордился тем, как умеет держать себя. И здесь: он пообещал себе, что не тронет Мари, пока не сможет сделать ей настоящее предложение, пока не будет готов, пока не будет иметь, что предложить… И, если бы не вмешательство Жаклин…

Но Маша, Маша-то! Ей же тридцать три, как она заявляет, взрослая тетка — должна уметь справляться с такими порывами. А растерялась и растаяла, от одного взгляда… Он касался собственных губ и жалел, что не успел. Одновременно — радовался. И ругал себя за абсолютное сумасшествие.

И вгрызался в газету с ее рассуждениями о политике кайзера.

После ухода Жаклин и небольшого затишья — Мари с Михасем успели сходить к колонке за водой и дружно мыли посуду на кухне — на кофе заскочил Краузе. Этот прохиндей кофе, омлет и вчерашний пирожок с горохом получил бесплатно. «Я инвестор и друг», — сообщил гордо, присаживаясь напротив.

Маша что-то месила на столе, клеила на стены… На стены?.. Вчерашнюю «чепуху», смешная… Потом снова ушла на кухню, и вскоре их с инженером снова обдал умопомрачительный запах шоколада. Но Фриц учил его русскому. Главное — научиться читать. И тогда можно. Они ведь договорились тогда, в лодке. Он обещал. Она обещала. Так у него будет право, как бы смешно это ни звучало.

Приходила фрау Фрунзе, принесла его вещи. И… для Маши спицы и пряжу. Мужчинам сказали держаться подальше, они сами справятся и с немецким, и вообще. И пошли на кухню, где что-то тихо бормотали и договаривались.

— У нее есть внучка, Лина, — вспомнил Вартислав, разгадывая очередную головоломку букв в блокноте инженера-инвестора. — Она красивая.

— Молодая совсем, — кивнул Фриц. — Лет двадцать.

— Ну и чего ты?

— А что?

— Мог бы заинтересоваться, — пожал Варт выздоравливающим на мазях плечом. Попытался прочесть загадку: — 'Г-п-и…

— «Р». Наша «п» читается у них как «р». Зачем мне Лина, когда есть Мари?

Ах, верно!

— Г-р-и-ф-о-н-ъ? Грифонь… грифоне… грифон⁈

— Браво. Нет другой такой, как Мари.

— Зачем добавлять «ъ», который ничего не значит⁈. И да — такой нет, но есть другие.

— Значит. Что твердый звук! Говорил тебе, чурбан полицейский, — выругался Краузе. — Не нужны мне другие!

— Ты кофе пей, пей… Ты же говорил — честно. Она тебе честно отказала… — а как весело было это знать, уж не спрашивайте… — Значит, это на лавке написано у нас? Надо поправить вывеску, Фриц.

— А тебе какой интерес?

— А я тоже… инвестором буду.

В газете из контекста понял, кто это такой. Вот получит заработную плату — и будет. Он уже инвестор — потому что какао-порошок у Мари есть благодаря ему.

— Слушай, Фриц… Да, это буква «Я», помню, последняя в алфавите. Я хочу снять соседнюю с тобой квартиру. Нельзя мне тут оставаться. Не… не выдержу. Ну, что ты пишешь? «Л-йу-б-л-йу», что за…

— «Люблю».

Краузе успел лишь посмотреть на Вартислава насмешливо и понимающе, а Варт в душе возмущался заковыристым русским «е», «ю», «я», теряющим «й» так просто, но тут в дверь лавки вошел новый посетитель. Комиссар Герман Адлер.

* * *