Ни к чему мне розовый слон, но жалко его прогнать.

И к тому, что всегда мы вдвоем, стала я привыкать.

Уже беспокоюсь о нем, он со мной на каждом шагу.

В жизнь мою влился розовый слон, я уже без него не могу.

Флер. Розовый слон.

Вартислав.

— Не зря первая порция у меня выкипела, — сердитая на всех Мари разговаривала преимущественно с доктором и Михасем, который вполголоса переводил Краузе на немецкий, что тут, собственно, происходит. — А так на всех хватит.

Она на моряцком сундуке у камина разливала в кружки дымящийся напиток цвета ореховой скорлупы и волшебного аромата. Мальчик глотал слюну. Варт, признаться, тоже, но сдерживался. Его, как самого больного, замотали бинтами и мазями, напичкали бальзамами и наполовину уложили, наполовину усадили на лежанку-оттоманку. В кровать идти, разумеется, он отказался наотрез. Мелкий устроился в ногах, доктор и Краузе — на стулья.

А Мари хлопотала и выглядела довольной этой ролью. Сесть ей негде. Пусть садится рядом. Ее тепло… лечебное, волшебное и колдовское, как и все, что она делает и как смотрит. Виадрусу тягаться с ней без толку. Он зеленый и все невпопад.

— Первая кружка — Фрицу, — поднесла Маша. — Как обещано.

— Вы научите меня польскому, Машенька, — благоговейно попросил Краузе, принимая напиток, будто благословение с небес.

Михась начал переводить, но Варт возразил:

— Ты собирался учить меня русскому для начала, инженер.

— Ой, и я хочу! — загорелся Михась. — Там же буквы другие, да?

— А мне нужен немецкий, для бизнеса, — показала зубы Маша всем сразу и никому конкретно и отправилась наливать следующую кружку.

— Это будет моя, — заявил присутствующим Михась.

Доктор Шпик покачал головой:

— Ну у вас и страсти, херр Краузе.

— Да уж, чего взять, того не отнять, доктор…

Голова идет кругом. А вместе с тем есть в этой сцене что-то такое домашнее и теплое, что Варт согласен сидеть на своей оттоманке вечно и смотреть, как она там… колдует. У камина, с какао и с ними.

— Вторая Михасю, третья — Вартиславу.

Она стояла перед ними как видение. Варт сморгнул. Наваждение. Взял из ее пальцев горячую чашку, фарфоровую, ажурную… Коснулся невзначай руки, отметил, как вспыхнули при том ее щеки, блеснули глаза звездами с неба, и стало внутри вовсе сахарно. Пригубил, не отводя взгляда.

— А четвертая будет вам, доктор Шпик… — уже улетела трясогузка обратно к камину, по-прежнему в его мечтах оставаясь рядом и не отнимая руки от гладкого фарфора и его кончиков пальцев. — И пятая мне. Вот, все и распределили!

Какао оказалось невероятным напитком. Одновременно легким, как морская пена, тяжелым, как теплый дождь, горьким и нежным, как его… душа. Варт поймал себя на том, что не нужны ему сонеты. Он сам какой хочешь напишет.

— Машенька, vi sadites', ya postoyu… — дернулся вставать Фриц Краузе, и Варт собирался осадить соперника, ведь он уже мечтал, что она сядет вот тут, прислоняясь спиной к его колену и…

Но Мари толкала сундук и с кряхтением отмела предложение:

— Я на сундуке. Так можно ноги свесить, так уютнее… Что скажете? Как вам какао?

— Божественно, — выдохнул каждый на своем.

А доктор, наверное, подумал, что в «Грифоне» люди сходят с ума. Потому что именно так Вартислав это чувствовал. Этот треск огня, этот запах, ее колокольчиковый смех, даже учтивые фразы Фрица, и наивность мальчика Михася, и корзина с камелиями на столе, где лежит диковинная салфетка, и даже сундук, которому на корабле место, но здесь он тоже как дома. Как они все…

— А давайте сыграем в игру? — предложила Маша, забираясь на сундук вот прямо с ногами.

Мужчины смотрели на это вопиющее нарушение приличий с ужасом, Михась — с восторгом, а Варт засмеялся. Потому что он уже знал ее такую. И любил. Потому согласился первым, подтягиваясь на подушках и потягивая нежнейший молочный напиток:

— Что за игра?

— А смешная, — оживилась Мари еще больше. — Называется «в чепуху». Как раз полезно для языка… Только нужна бумага и чем писать. Погодите, от упаковки какао осталось…

— Писать можно углем, — предложил изобретательный Михась. — Как вы вывеску делали.

Она написала вывеску углем⁈. Так смоется ведь при первом дожде! Надо будет поправить.

Доктор явно колебался между «уйти» и «остаться». Но сдался перед колдовством трясогузки.

— Я задаю вопрос «кто» — и каждый пишет в верху своего листочка ответ. Любой. Король, осел, первый встречный, гусь… хрустальный, — фыркнула в сторону Варта. — Заворачивает бумажку от себя и передает следующему. А потом следующий вопрос. В итоге мы напишем пять смешных историй и будем вместе читать. Учиться читать, что кто написал. Идет?

— Идет! — заорал явно ничего не понявший Михась, ударяя пятками по боку оттоманки. Так, что аж в ребрах отдалось. — Вы будете писать за меня, пани Маша Алье-кса-дроу-на? Я скажу, что!

— Это русское исконное, как и веды про морфий? — спросил доктор Шпик на слабом польском.

Мари закусила губу. Что-то она успела и с доктором накрутить, пока его морфием шпиговала?.. Вот, фамилия у него как раз подходящая — Шпик.

* * *

Маша.

Утром вставать не хотелось. Совсем. Только нежиться под срочно одолженным пледом от Дарьи, потягиваться в собственной кровати на чердаке, делать звезду и счастливо поглощать тишину каждой клеточкой тела.

Какой вчера вечер получился душевный… Какао удалось, игра удалась… Они в школе в такую играли на уроках… И хихикали. А ребятам из прошлых веков — в новинку. Даже доктор Шпик хохотал до слез, когда расшифровали русско-польско-немецкую чепуху… Маша пошарила рукой и нашла на поднятом наверх вместо тумбочки сундуке:

«Один несчастный инженер с тетей, которая не ханжа, на трамвайной остановке перевязывали раненому ребра. А потом вместе цитировали Жуковского».

Расхохоталась тихонько. Надо было видеть лицо Варта, когда прочитали кириллицу! А это?

«Гусь хрустальный с барышней в парусиновых штанах в лавке шоколада учился вязать носки. А потом они пробовали русское какао и говорили 'harasho!».

Собрала все записки, как величайшее сокровище, в стопку и положила обратно. Привстала на локте. Слышно, как похрапывает Вартислав внизу на оттоманке. Краузе вчера ушел, поцеловав ей руку, покосившись на заснувшего княжича и неуловимо вздохнув. А камелии и легкость на душе остались. Неужели можно сказать, что жизнь налаживается, несмотря на все бандитские приключения, что выпали на их долю?..

Тихонько выскользнула из-под одеяла, босиком на остывшие доски пола. Подхватила платок, что сох у все еще теплой каминной трубы. Хорошо как накинуть на плечи! Протянула пятки к трубе. Угли, должно быть, еще не слишком остыли, можно расшевелить. И сварганить завтрак…

Представь себе, Машуля, ты в девятнадцатом веке, у тебя есть своя лавка, ты умеешь растапливать очаг и уже вдруг представляешь, с чего начать свой день! А еще… у тебя в доме спит мужчина, о котором ты бы побоялась мечтать. Хотя и гусь хрустальный, да… тот еще, но какой же милый и лапочка…

В дверь немилосердно застучали. Ах! Разбудят ведь Варта, а он раненый! Стрелой рванула по лестнице и вот уже спрашивает:

— Кто там?

— Журналистка учить шоколаду пришла!

— Кто? — сонно донеслось с оттоманки: разбитый Варт пытался сесть, но получалось плохо.

Ой, он ведь не одет до конца… Точнее, совсем. Одежду она стирала и сушила наверху, а он все еще в одеялке…

— Подожди, — крикнула в щель Маша и понеслась обратно наверх, шипя ему по дороге: — Тебе одеться надо! Жаклин пришла. Встать сможешь?

Варт выпучил глаза, подорвался, как здоровый, полез за нею следом.

— Впусти ее, я сам… управлюсь.

По дороге поймал ее за талию каким-то чудом, пусть и едва не упал на колено. Чмокнул в щеку, будто это обычный жест. Посмотрел долго-долго и тепло-тепло. Куда-то в почки.

— Guten Morgen.

Улыбнулся.

Маша расцвела на месте, и время куда-то выпало из кармана.

— Мне так не хватает этого «доброе утро» в польском. По-русски мы тоже так говорим: «Доброе утро».

И тоже привстала на цыпочки, поцеловала его, хихикнула и отбежала в сторону двери. Зашептала:

— Одевайся, завтракать будем… Ромео.

* * *

Виадрус.

Белобрысого парня он подкарауливал методично. Лавируя между барж и лодок, разламывая льдины руками. Тот должен был где-то прятаться. Убийство лиходею не удалось, но он-то о том не знает. Перво дело должен сидеть тише воды, ниже травы.

И к вечеру свезло — ведь этих двуногих попробуй на суше подлови?..

Ничего не подозревающий дохляк поздно вечером возвращался из «Черного якоря» через мост, в город. И это было его роковой ошибкой. Пошатывался — явно принял на грудь. Вокруг ни души, так что Виадрус осмелел, высунулся из воды по самое не хочу.

— Эй, смертный!

— А?.. — вздрогнул убивец, поскользнулся и… потерял равновесие, как все двуногие.

Ну, а Виадрус, ничтоже сумяшеся, подтолкнул и так хиленький мост силою своей удалою, божественною. Тут уж утопленничек и хлюпнулся-то в воду студеную.

А потому как нечего на его питомцев лапы свои подымать, и крюки всякие.

— А! — заорал белобрысый теперь совсем иначе, да зажал Виадрус ему зеленой перепонкой рот, на льдину выкинул, с ветерком прокатил из порта подальше. Потолковать.

Приглушенное «А-а!» убивца приобретало новые и новые оттенки. Виадрус даже губу нижнюю закусил — во как он страшен и могуч! Не Перкунас, но тоже кой-чего-то и можем. И вовсе — одерцам его бояться следует. Узнать и чтить, как следует.

А не зеленью подкильной при всяком случае величать и перекрещиваться.

— Как звать? — свел брови Виадрус, льдину с утопленником встряхивая.

— Пе… Петр.

Трясется, аки желе из шуги. Чу, молодой совсем…

— Тебе годков-то сколько, Петр?

— Се… семнадцать…

— Ай-ай-ай, — покачал Виадрус головою своей водорослевой, — и не стыдно тебе людей убивать, Петр годков семнадцати?

Петруша затрясся уж совсем. Так, что того гляди — с льдины свалится.

— А ты… почем знаешь?..

— Видел. Божество я речное, Одры хозяин. Виадрусом звать. Не слыхивал?

— Неа…

Как все запущено, в каждом веке! Людишки себе свое живут, а вширь да вглубь — не любопытствуют! Виадрус встряхнул льдину, а Петр закаменел, побелел весь.

— Но… что прикажешь… ик! — Виадрус, сделаю! Вот те крест!

И вправду ж, перекрестился.

— Все? — прищурился Виадрус.

— Как на духу говорю!

— Ладно… — лениво плеснул хвостом и поглядел в сторону замка Померанского, что виднелся далече. — Пойдешь ты сейчас в полицию, Петр. И все как на духу — им расскажешь.

— Дык я…

— Не про того, кого ты умертвить пытался — его я спас. А про то, что Борода возит такое, и как оно все работает.

— Да я не знаю ничего!

— А бежал почему?

Петр попытался рукою поймать пляшущую в ужасе челюсть.

— Просто в грузе том… не только какао было… Я припрятал кое-чего, случайно вышло…

— Случайно?

Ах, как интересно! Просто сердце замирает! Виадрус облокотился о край льдины, снова хвостом плеснул, и задрожал Петр пуще прежнего.

— Ну, не случайно… но «Черному якорю» нитроглицерин нужен, понимаете⁈. А Борода ж не только какао вез, а и это добро. И не присылал никого, долго слишком, меня взять могли… Аринка и давай меня точить, что она-де хочет попробовать шоколад сварить, да за бесплатно будет, а остальное зажарит, смелет, продаст… Лавка появилась странная, новая в старом городе. «Грифонъ». Русская барышня верховодит, ее обмануть — делов-то…

Во-на как! Виадрус прыснул.

— Поверь, с той барешнею русской делов-то как раз лучше не иметь. Но ты вляпался, да?

— Нет, я Аринке говорил «потерпи чуток», — охотно исповедывался Петр, — но она про нитроглицерин и не знала. Ампулы я к себе перетащил, в карманах, по одной… Верфи нужна твердая рука, железное слово! — так и сжал мальчишка кулак, веря во всю ерунду, им говоримую.

— А тебя чего верфь-то волнует? Работаешь там?

Петр потупился.

— Я с лошадьми, а там Лина… Не на верфи, на фабрике. Но мы про верфь говорим!

Ох, всюду дела любовные.

— Значит, так, — решил Виадрус. — Идешь сейчас в полицию и все им рассказываешь.

— Да как я пойду-то?.. До города далеко.

— А за это не переживай, Петруша, доставлю.

— Я Лину предавать не стану! Она доверяет мне!

— А и не предавай. Но негоже девице — да с нитроглицерином.

— Я за права для женщин!

Да, да, эпоха у них такая… А потом получаются всякие Маши Ветровы и неустойки им плати…

— В дело не в женщинах. В нитроглицерине. Никому негоже. Людей губить удумали! Ишь! Ни женщине, ни мужчине то не пристало. Али ты не согласен, Петруша?

И льдинку-то зашатал.

Ох, и жаль, что не может Виадрус в полиции денек поработать. Всех бы им разговорил!

Хлопнул по спине Петра, и понеслася шальная льдина по Одре-реке…

* * *