Завелась свобода внутри меня:

Разгон до ста восьмидесяти от нуля,

А у меня два мотора и нет руля.

.

А. Ворфоломеева. Свобода

Маша.

Краузе нерешительно остановился возле великолепной корзины с камелиями и коснулся пальцами нежных лепестков.

— Ну, Машенька, раз главное сделано…

«Главное» — это было наносить и нагреть воды для корыта внезапно царственного Варта, в котором он теперь отмокал после перевязки и обработки раны спиртовой настойкой из его собственной фляжки. Пресловутый бреннвайн на донышке. Краузе подтвердил, что серьезными раны не выглядят, но Маша таки опасалась возможного сотрясения. Хотя при тяжелой форме — его бы рвало, при легкой — достаточно лежать. И отмокать.

Корыто было на кухне, кухня — под лестницей. Дверка совсем слегка приоткрыта ради соблюдения приличий.

Михась побежал за доктором.

Фридрих же Краузе оставался печален, как рыцарь известного ордена, и собирался уйти, потому что, собственно, говорить он не знал что. Определенно искал повода и не умел найти. Как же все грустно и запущенно.

— Очень красивый цвет, — сказала Маша, тоже посмотрев на нежные, как маршмеллоу, розоватые камелии. Она вообще постоянно на них смотрела и не только смотрела, потому что так или иначе — это шикарный подарок. И запах еще заполонил весь первый этаж. — Знаете, Фриц, в некоторых странах… есть диковинные названия цветов. И вот такой — называют «цвет бедра испуганной нимфы».

Фриц поднял чуть удивленный, несмело улыбающийся взгляд. Маша пожала плечами и засмеялась:

— Забавно, да? Но вот он и не розовый, и не телесный, а будто краешки перистых облаков на заре… Бедер нимф, еще и испуганных, я не видела.

Как всегда, несет какую-то ахинею вместо серьезного и того-самого…

— Я тоже, — тихо выдохнул Краузе, будто это она тут нимфа, и он боится спугнуть. Или вспомнил, как засмущался обтянутых джинсами бедер — кто знает…

Но шутку — главное — оценить не смог.

Они ни разу с ним ведь толком и не разговаривали. Просто так. Все по делу, в критических ситуациях, или вскользь, между дел. Ну должен парень понять ведь… что она не убежит с ним в Берлин и что вулкан корзинкой камелий не погасить, как бы они ни были великолепны, и что она из мира, где джинсы на бедрах — нормальное положение вещей.

Что его помощь с лавкой она рассматривает как инвестицию и непременно вернет огромный долг — медленно, но с процентами.

— Давайте я сварю вам какао? — предложила Маша. — Только проверю, не скисло ли молоко…

Куда она его ткнула? Во всем этом бедламе…

— Не хочу злоупотреблять вашим гостеприимством, Машенька.

— Ерунда. — Молоко браво держалось в своей крынке на высокой полочке над дверью, где дует крепче всего, и его можно было смело брать в расход. — Я же вам, в конце концов, обещала. И мы с вами не разговаривали по-человечески. А есть о чем, — Маша улыбнулась обезоруживающе. — Садитесь же. Смотрите — небо темнеет, может, повезет, и лучик закатного солнца из-за туч у горизонта проскользнет в мир на стекла в окнах и витражи собора.

— Вы… мечтательница, Машенька, — прокомментировал Краузе несмело и последовал ее совету — опустился на оттоманку у окна. — Салфетка какая занятная… Не вы ли сделали?

Маша прикинула: варить в кастрюле долго, да и на кухне Варт в неприкосновенности пускает пузыри — слишком уж пыхтел, что она с Краузе время проводит — а если поставить на решетку жестяную кружку и сунуть в камин на манер гриля, выйдет неплохо.

Где-то она видела такую… Но пока делали прилавок, не задевали ли ее куда?..

— Я, — кивнула рассеянно, — Еще бы к вязанию вернуться, да спицы где достать.

Ах, вот же она — решетка с пазами и щипцы, в углу. Вся в копоти, но да ничего — сейчас такая же будет.

— Вы и вяжете? — поразился Краузе, едва что не хватаясь за сердце.

— Но не вышиваю, — засмеялась Маша, принимаясь пересыпать часть драгоценного какао в банку. Шоколадная пыль хлопнула в воздухе, и наконец запахло бесценным шоколадом… — И на клавесине не умею музицировать.

Ложка какао, половина меры воды и — до кипения. Подолом взялась за ручку решетки.

— Фрау Фрунзе тоже вяжет. Наверно, можно попросить у нее… — предположил Фриц. — Я поговорю.

И подскочил помочь.

— Да знаете, это чудесно, но как-то неудобно всю жизнь у кого-то быть в долгу… — Маша инстинктивно отерла руки о юбку. Стоит озаботиться фартуком. — Поэтому… Фриц, как вы относитесь к инвестициям?

Инженер, уставившийся в огонь под кружкой, задумался о чем-то своем, романтичном, и был вынужден вздрогнуть.

— Инвестициям, Машенька?

Маша жестом предложила собеседнику сесть обратно на оттоманку, а себе подвинула стул. Ой, закат и правда случился, минимальный совсем, но бок собора окрасился в теплый свет…

— Уж вечер, облаков померкнули края, последний луч зари на башнях умирает, — неожиданно продекламировал Краузе ее любимые строки Жуковского.

Очень в тему!

— Последняя в реке блестящая струя с потухшим небом угасает… — зачарованно закончила Маша строфу, не отводя взгляда от доступного меж рядами домов кусочка разукрасившегося косыми лучами неба. И опомнилась, потому что он попытался накрыть ее руку своей. Вздохнула тяжко, осторожно забрала ладонь. — Фриц, наверное, я ввела вас в заблуждение…

— Я знаю, что он вам не брат, — кивнул инженер. — Ничего, Машенька. Но… неужели Барт… — понизил голос, — нравится вам? И поэтому… вы тогда солгали мне?

У Маши внутри похолодело все.

— Откуда вам известно… — прошептала.

— Он сам мне сказал.

Рука-лицо. Ну что за болван! Сначала Жаклин узнала черти-что, теперь Краузе… Легенда рушится не по дням, а по часам! Это он так «меняет паспорт»⁈.

Болван отозвался из кухни:

— Подозрительно тихо! Чем вы занимаетесь там?

На всех языках по очереди. Толмач хренов…

Краузе повысил голос и что-то ответил ему такое торжествующее, что там заплескалась вода и раздался грохот.

— Фриц! — пожурила Маша и вскочила. — Ну что вы как дети малые!

— Мари! — закричал Варт из кухни, не то прыгая на одной ноге, не то врезаясь в нерабочую пока печку, не то переворачивая корыто, — я тоже знаю сонеты!

Вот точно дети малые!

— Идите, посмотрите, чтобы он себя не покалечил, — велела вмиг оробевшему от ее гнева инженеру. — Вам тоже небось тридцати нет?

— Тридцать… четыре, — сморгнул Фриц.

Мда.

— А ведете себя так, будто четыре. Послушайте: я благодарна вам по гроб жизни, восхищаюсь вами в определенных сферах, признаю за вами верх галантности и доброты, но ничего, кроме честной дружбы и доли в доходах с «Грифона» предложить вам никогда не смогу!

— Доли в доходах?

— Да, — щеки ее горели не то от негодования, не то от радости собственной честности наконец. — Я же не собираюсь пользоваться вами, Фриц. Мне и так жаль, что обстоятельства… вынудили меня вам солгать. Век буду виновата перед вами. Но… не могла иначе.

Варт, судя по звукам, таки поскользнулся на своих лужах около корыта и теперь только охал. Мало ему риска сотрясения, дите малое, споры их глупые.

— А ему? — тихо спросил сникший Фриц. — Вы можете предложить больше?

— А это… — вмиг стушевалась Маша, — уже наше с Вартом дело. Нас соединяет запутанная история, и так просто… я не могу вам рассказать. Буду признательна… если вы пока сохраните наш секрет, Фриц.

Ох, если треснет по швам все его благородство на этой ноте, она его поймет. И даже простит. Но что из этого выйдет — предположить страшно. Фриц выдохнул, хлопнул себя по коленям и поднялся.

— Пойду помогу Барту… Машенька, а что там какао? Не сгорит?

О нет! Конечно сгорит, mamma mia!

* * *

Вартислав.

Варт пыхтел, очень пытался дотянуться до корыта, одеяла или просто в воздух, только тело служить отказывало. Клинило болью в боку, болью в груди и… все. В глазах плыло.

А Краузе ей рассказывал стихи! Он… он тоже помнить что-то должен. Клара Мария перед замужеством вечно читала что-то такое, да прятала томик под подушкой, он совсем отроком был, любопытствовал…

Да только не помнит ни черта.

Зато Краузе и Мари перешли на повышенные тона. Как же до одеяла дотянуться, срам прикрыть хотя бы… Застонал — шлепнулся совсем неудачно, ребра хрустят, в груди будто штырь, и пригвоздило…

Ввалился инженер, скрипя дверью, прикрыл осторожно, да плотно. Прислонился спиной к двери, будто его только что побили. Хм, а жизнь не так уж и плоха. Варт злорадно хмыкнул. И тогда Фриц про него наконец вспомнил.

— Барт! — всплеснул руками, будто он ему тут валяется враскорячку и встать не может — как дитя малое.

Чувствовать себя беспомощным младенцем — то еще удовольствие.

— А что ты сонеты ей поешь, — пробурчал Вартислав Грифичев. — Подняться помоги, — потянул руки в воздух — только они его сейчас и слушались. Все остальное — совершенно вышло из-под контроля.

— Не сонеты. Это поэзия Серебряного века.

— И что, понравилось трясогузке?

— Я начал, она закончила.

О небо. Как он безбожно опоздал. С Клариными сонетами.

— Научи меня читать кириллицу.

— Что, прямо сейчас? — расхохотался Краузе, схватил за руки и одним рывком поднял его на ноги.

Вартислав так и рыкнул — от боли и от злости. Впрочем, Краузе тоже схватился за спину, где укол кинжала пока не затянулся. Поднял мокрое покрывало. И ткнул прямо в след от копыта.

Ох вырвался сам собой.

— На, в одеялко завернись.

— Беру… ох, слова назад. Ты — не добрый, Фриц.

— Ты тоже так себе. Совесть не мучает жить на горбу девушки? Впутывать в свои истории и компроментировать⁈ — даже кулаки хлюпик сжал, а в глазах вся мировая скорбь.

— Для народа мы — примерные брат с сестрой. Даже посуду моем вместе. А ты не болтай. Я ножом колоть умею куда точнее.

— Брат с сестрой, — вздохнул инженер, но плечо подставил. Иначе уже на первом шаге Варт снова бы шлепнулся в лужу. — Еще и моими стараниями, черт ты полосатый.

— Я — гусь хрустальный, — выпятил Варт грудь гордо и снова охнул: ребра.

Он, кстати, тут не старался особо. Но не говорить же, что все трясогузка со своими талантами болтовни женской.

— Хрустальный?.. Скорее, чугунный! Такой же тяжелый, непробиваемый и непроходимый…

Вартислав свел брови, Фриц свел брови…

— Эй, — постучала Маша в дверь костяшками пальцев. — Вы как там?.. Живые?

Поняли оба: кто знает, на каком эта ведьма-колдунья говорила — русском или польском. Успели отшатнуться, кашлянуть в сжатые кулаки. И крикнуть одновременно:

— Живы!

— Входзу.

Дверь скрипнула и медленно отворилась. Варт так и потянул по чреслам одеяло повыше, а Фриц поспешил ему помочь, задевая больно ребра. Вот кто черт полосатый⁈. А!

Но зоркий глаз Мари, сунувшей свой длинный нос в открывшуюся щель, таки углядел что-то непотребное:

— Варт⁈

Он покраснел, Фриц покраснел, продолжил его драпировать безжалостно и туго, и вправду, аки младенца.

— Хватит! — воскликнул, отнимая одеяло.

Но Мари подошла, сузив глаза, отодвинула с грудной клетки края одеяла, ткнула пальцем в след подковы.

— Это еще что такое⁈

Дернулся, проследил за ее пальчиком, зарывшимся в волосы на груди. Попустило. Все ж негоже, чтобы девица, пусть и такая, как трясогузка, видела его без… облачения вот так.

— А, так это… с конем столкнулся.

Семь потов сошло!

Маша прикрыла глаза рукой. И топнула ногой:

— Я с вами с ума сойду! С обоими! А ну марш на оттоманку и не вставать! Сейчас врач придет! Доктор то бишь. Идите, ну⁈. Fritz, tebia tozhe kasaetsa! А я пол вытирать за вами буду…

Сама тоже мокрая, как курица. И дышит тяжело, и, кажется, истерика близко. Напуганный Фриц потащил его прочь.

— Помоги, — велел Варт немцу вполголоса. — Я не могу — видишь.

* * *

Маша.

В кухню без стука влетел довольный Михась.

— О, пани Маша Алье-ксан-дроу-на! А вы какао там варите, да? Мне… вы обещали ведь вторую кружку, да? Доктор уже идет!

— А мне, — напомнил срочно обвисший на Краузе Варт, хищно потягивая носом, — третью!

— Машенька, я ничего не понимаю, — развел руками с робким смешком Краузе. — Но давайте, я помогу? Вы устали.

Еще как устала. Но во всем этом ворчании и суете тревога каким-то образом втопталась вникуда, и так устало, но хорошо, живо, уютно. Но пол все равно вытирать не хочется.

— Мне пора учить немецкий, — усмехнулась Маша и отдала ему швабру, прихваченную из гостиной. — Тогда все на одном говорить будем. Буду признательна, Фриц. И заходите — я сварю какао на всех. Эти… спиногрызы просят, — засмеялась невольно.

Когда-то она успела сделаться хозяйкой шоколадной лавки, хоть и казалось это невозможным. И ее Щецин наконец пахнет шоколадом.

* * *