…а потом уже ни ветра, ни слов не слышно, меж сплетенных пальцев вьются строкой легенды.

для двоих открыты звезды, открыты крыши, океан вдали несётся атласной лентой.

он её глазами видит густую зелень, городской трамвай, вдали — очертанья пашен…

а она в его — как ведьмы готовят зелья, как летит пегас среди изумрудных башен,

как блестит в пещере гномьей гора алмазов, паруса вздымает ветер — послушен, ласков…

темнота не терпит света, не терпит сказок., но она сама — всего лишь дурная сказка.

джек-с-фонарем, сетевая поэзия.

Маша.

Коляска на Кляйн Домштрассе шла в горку с трудом, но возница честно не сдавался. Жаклин стребовала с него помочь раненому при высадке, а сама ласково погладила Вартислава по устало склоненной на Машино плечо голове, объявила, что теперь знает, кто они друг другу. Подмигнула. Варт не особо отреагировал — может, спал или обморок… — а вот Маша испугалась.

— Пойду писать статью века, — весело отсалютовала Жаклин. — Продам в General Anzeiger — им должно нравиться. Успокойно, Мари — про какао. Пока. А вы — история достойная книгу.

И подмигнула снова, кивая на Варта. Мари невольно округлила глаза.

— Ты что?.. Про нас?

Жаклин пожала плечами.

— Не знаю. Может, про меня и про Барта?

Виадрус, балбес, все красивой девушке слил, что ли?.. Вот честное слово — ведро, ведро самое настоящее! У него вместо мозгов!.. Издеваются все. Маша нахмурилась и кивнула:

— В любом случае, спасибо тебе за все, Жаклин.

— О, я приду завтра, не прощай, — чмокнула легко ее в одну щеку, во вторую, потом потрепала по волосам Варта, который что-то ей проворчал в ответ, и была такова.

А они вот лезли в горку.

— Один помогает, чтобы меня получить, вторая, чтобы тебя… — пробормотала Маша, придерживая прыгающую на плече голову «брата». Мостовая, чтоб их всех.

— Только Краузе сбегает все время… — ответил вдруг Вартислав. Сонно, но вполне в сознании. — Он не справится с тобой, трясогузка.

— А Жаклин… — поспешила парировать Маша, — Жаклин, она… слишком прогрессивная для тебя. Такая… феминистка почти, знаешь. Ты с ней с ума со…

— Трясогузка… — хмыкнул Варт, находя на ее коленях ее же ладонь и тепло сжимая, — не нужна мне Жаклин.

— А мне… Краузе не нужен, — прошептала Маша, и что-то теплое снова проснулось и трепыхалось внутри, как так и надо…

И ехали они уже со сплетенными пальцами.

Но у входа в «Грифонъ», легок на помине, стоял инженер. С корзиной цветов, одетый с иголочки, аж блистает… Такой решительный и растерянный одновременно, проговаривающий что-то себе под нос…

У Маши даже на миг коленки ослабели. Вот только сватовства ей сейчас не хватало!.. У нее сломаны ребра, синяки пошли пятнами, на руках пять кило контрабандного какао и умирающий брат-не брат.

— Машенька! — воскликнул расфуфыренный Фридрих, подбегая к остановившемуся экипажу.

Распахнул дверь и встретился с тяжелым — и наверняка — не до конца осмысленным взором Вартислава.

— Ох, Ма… — так и замер несчастный Краузе на половине сладкой фразы.

— Фриц, — вздохнула Маша, — не поможете мне?.. Тут Варт… беда с ним на службе приключилась. А поговорим… позже, ладно? За чаем каким-нибудь.

— Pass auf, — сказал Варт ему таким тоном, будто имел в виду пресловутое «хенде хох».

Мрачняк. И смешно, и надоело уже. Это зашло слишком далеко. Хотя что она может ему сказать⁈. Сама изначально с огнем играла, но надеялась, что пронесет.

Но учтивый Краузе не мог не помочь Варту на пару с возницей.

— Машенька, это вам. Камелии. Komm her, Bart, aber vorsichtig…

Благоухали камелии, конечно, как сад богов. Маша так и зарылась носом в круглые полные нежно-розовые бутоны. Плакать хотелось. Неожиданно.

Потому что грустно это — Фриц Краузе ничего плохого не сделал, только хорошее, с самыми честными и искренними побуждениями, но… но. Не могла она ему сказать ничего ободряющего. Потому что своим вулканом она ему голову сносит. Видно же. Вот и после трех встреч камелии принес и сердце на ладони… Но ужас же.

А Варт справляется, с каждым извержением. Чувств, поступков, даже в танце… Смог бы Фриц станцевать бачату, качать бедрами и даже не моргнуть, посмеяться, а не постыдиться? Увидеть ее ноги в джинсах и не краснеть, а сказать «снимай одежу», потому что «задубнешь»?..

Почему несправедливо все так.

— Наверх, пожалуйста, на кровать, — приказала пыхтящим мужчинам Маша Ветрова, входя следом в свой новый дом. Зажгла керосинку, поставила первый мешок с какао на прилавок, поставила рядом корзинку, снова понюхала.

Но цветы Фриц выбирать умеет. Никогда не получала камелий. Зная это время, это ж еще и значит чего-то, небось… Взяла баночку с полки и отправилась во двор к колонке — набрать воды.

* * *

Вартислав.

Он бы и сам прекрасно дошел. Ну, медленнее, конечно, но все же… Не на тяжело дышащем Фрице, который с веником в корзине пришел и с белым шарфиком, хитро на шее завязанном.

«Машенька». Он ему даст «Машеньку»!

Кучер не церемонился. Свалил его побитую тушу на кровать, и обернулся:

— Ну, я пошел, господа.

Потопал сапожищами вниз, где Маша, судя по звукам, растапливала камин и ругалась. Не зажигался. Фриц остался, поджимая губы.

— Подушку подоткни, — велел угрюмо Варт. — И ноги положи ровно.

— Тебя перевязать надо.

— А я говорил, Краузе. Просто с ней не будет.

Фридрих выдохнул через зубы.

— Не тебе судить. Ты вообще, оказывается, агент полиции. А она знает? Волнуется. Может, Мария Александровна тебе вовсе не сестра?

— Да. Вовсе не сестра. И она знает. Так что руки от нее прочь. И. Мне. Нужна. Подушка.

Потому что так он смотрит в потолок, а не на врага. Который точно будет протекать при первом ливне, если не застелить чердачные перекрытия. Зато у каминной трубы тепло. И на бюро — зачем-то зеркало стоит, отражает бедолагу, который притащил камелии.

Розовые камелии символизируют любовное счастье. Пф. Жестокая Мари приняла, ничего не сказав, кроме тихого «спасибо» и сразу давай нюхать и закрывать глаза от удовольствия.

Фриц со вздохом исполнил его приказ. А потом скрестил руки на груди и поинтересовался:

— Так лучше?

— Лучше, — буркнул Варт.

— Фельдшера позвать не надо? Кровью истечешь.

— Кровью истекал ты. У меня запеклась.

— Ха! От того рана не заживет. А ты все хорошо сделал. Почти не болит.

Зубы сводит от его благородства. И неудобно даже, что Варт с ним грубо так. С трудом на своей подушке попытался приподняться, сесть. Фридрих помог даже.

— Spasibo, — выдавил. — Так они говорят?

Краузе улыбался. Стоял, привалившись к низкой балке, смотрел на него сверху вниз и улыбался. Если он думает, что коли камелии принес, то…

— Так. Ты говорил, русский учить хочешь?

Почему он так свысока смотрит? Будто заранее уверен, что выиграет?.. Она ему сказала, что ей Краузе не нужен, она… Почему так бьется в виске боль.

— У тебя есть антипирин? — спросил, морщась.

Краузе покачал головой, присел на край кровати. Потрогал его лоб, потом свой. Заключил:

— Антипирином не увлекайся. Любое лекарство имеет не только хорошую сторону. Я вызову тебе фельдшера, Барт. Ты же весь в ранах. Тебе лежать теперь надо долго. О деньгах не волнуйся: я заплачу.

— Я… сам справлюсь.

— Не перечь. Я делаю это не ради тебя. Ради Марии Александровны.

— Она не будет с тобой, Фриц. Оставь ее в покое. Она моя.

— Твоя кто? Не сестра. Не жена. Не невеста, я полагаю.

— Я…

— Тогда пусть Машенька выбирает сама. Да, я не знаю порой, что с нею делать такой, но сдаваться не хочу. Такие девушки рождаются раз на сотню лет. Честный бой. По рукам?

Варт с недоумением смотрел на протянутую ладонь. Перевел взгляд на честное лицо инженера.

— Ты почему такой добрый?

— Я убежденный гуманист. Ну, — сам взял его руку, пожал. — А теперь я пойду пить чай с Марией Александровной — она обещала. Пошлю Михася за доктором — Дарья не откажется от лишней марки.

Гуманист — значит «богач»?..

— Я тоже не всегда знаю, что с ней делать такой…

Но Краузе уже встал и спускался вниз. Варт услышал его безукоризненно учтивое «Машенька, davaite ya vam pomogu!» и что-то ее нежное в ответ… У нее все нежное выходит, даже ругается когда.

Но тоже не сдаюсь.

Он застонал, возя ботфортами по кровати. За что его постигла кара небесная влюбиться, еще и в самую неподходящую для того женщину⁈.

Пропустил шаги на лесенке.

— Ты чего? — ринулась к нему холодной ладошкой Мари. — Совсем плохо?..

Вартислав малодушно прикрыл глаза.

— Споешь колыбельную? — прошептал он.

Только бы не уходила. А Мари возмутилась и оттаскала его за нос. Пришлось даже разжмуриться, вытаращиться с полнейшим удивлением. Девица сидела подбоченившись, даже пальто не сняла. Румяная от мороза, пусть и с синяками, а глаза сияют вот этим ее колдовским огнем.

— Шут гороховый! Почему сапоги не снял?

— Я… я ранен! — растерялся Варт. — Почему теперь шут, я серьезно⁈

— Тебе надо помыться, надо обработать раны, переодеться в чистое… И, — она свела брови, будто нянька-кормилица, — не мешало бы тебе рассказать, что случилось и не ждать ли нам в «Грифоне» очередной осады. Вчера сказал, что тайна следствия, а сегодня — пожалуйста. Едва не умер. И в грязной обуви мне на одеяло! Единственное, между прочим! И колыбельных требует!

Вартислав застонал.

— Почему ты такая строгая?..

— Давай, — велела Маша и взялась за застежки его куртки. — Снимай… одежу.

И хихикнула в кулак.

— Помнишь, да?

— Конечно, помню, — пробухтел Варт, взял ее за руку, чтобы подняться. — «А ты отвернешься?» — продекламировал писклявым голоском.

Маша засмеялась и встала.

— Раздевайся, я уже грею воду. И заворачивайся в одеяло. К сожалению, так скоро, как у фрау Фрунзе, ванны не выйдет. Водопровода нет, вечно теплой печи тоже. Я провела сегодня пол-дня в участке. Но хотя бы голову тебе обмою. И пирожков поешь. Голодный, наверно.

— А что ты там делала? — спросил Варт, стаскивая куртку. — В участке?

Маша ответила уже с лестницы:

— Мне подельница Петра предложила купить какао. И, — ее голова появилась на уровне пола, и Варт даже схватился за пояс штанов, которые собирался стащить. Лукавые глаза смеялись. Так и запустить подушкой! — теперь оно у меня есть.

Пошла вниз. Трясогузка! В голове даже прояснилось. Варт подскочил к перилам лесенки, припадая по дороге на колено так тяжело, что думал, снесет их. Перевел дух и крикнул вниз:

— Тебя задержали?

— Нет, — донесся Машин веселый голос. — Поблагодарили. Арину забрали за незаконную торговлю, а в доме проводят обыск. Или уже провели.

Он проспал на складе все самое интересное⁈.

— Как ты так спокойно говоришь о подобном, Мари? Это же бандиты!

— Я ведь говорила, — безмятежно рассмеялась она в ответ, — что дамы-сыщики очень даже недооценены в твоем времени. Мы много чего можем. Теперь, Варт Грифич, ты мне расскажешь все! Что ты там застрял — я уже с миской жду!

Подозрительно веселая она… Но в груди махало крылышками совсем глупое сердце, или что там бьется от любви. Фи!..

Хлопнула дверь, и с топотом маленьких ножек влетел крик Михася:

— Пани Маша Алье-ксан-дроу-на, пан воин Вартислав что, умер⁈.

Да умрешь тут… В одеяло заставляют заворачиваться. И топать по лестнице вниз — зачем тогда было заставлять других вести наверх? Варт сделал шаг и понял, что не спустится. Разве что присесть и спустить ноги…

— Ну что ты, Михась, какое «умер»⁈

— Тогда что это за привидение на лестнице? Видите, с ногами⁈.

— У привидений не бывает ног, — отозвался Вартислав.

Да, мир идет кругом, но каким-то хорошим кругом. Может, это круг девятнадцатого века, а может… Кто знает.

* * *