Если ты не поверишь, если ты не поймешь,

Мы не сможем быть вместе. Как же много «если»!

Wallace Band. Если

Маша.

Фрау Фрунзе и инженера, и утром не обнаружилось. Зато на печи обнаружилась турка с кофе, свежие булочки, опять каша.

Может, вообще показалось, и ночью хозяйки тоже не было? Может, и ночи в обнимку не было?..

Нет, нет — была, конечно. Подушка рядом не зря смята.

Варт тщательно ровнял свою бородку-каемку в ванной. Прямо своим средневековым кинжалом, который, видимо, уже в тайниках Краузе откопал. Привычно и обыденно, будто нет опасности горло себе случаем надрезать. И так весь в царапинах уже… В общем, смущаться насчет одного одеяла оказалось вроде как не к месту. Маша решила не рассусоливать всякие обыкновенные для себя глупости, накинула шаль и принялась накрывать на стол. Одновременно ощущая, что ей жуть не хватает ритуала чистки зубов для полного ощущения правильного утра.

Отправилась на разведку в ванну, когда он уже смывал волосы с шеи, и даже помогла. Из латунного крана лилась вода ледяная, голову пришлось совать в раковину, но суровый княжич не жаловался. На полке в стакан оказалась воткнута сомнительного вида щетка — наверняка для зубов, но по виду больше подошла бы обуви — и мятный порошок в баночке. Щетке Маша поморщилась, проверила щетину — жесть! — и в баночку полезла пальцем. Припрягла Варта сделать то же самое. Грифич долго плевался.

Но утро вышло добрым и домашним, без лишних недомолвок или объяснений, зато с улыбками и ногами на стуле прямо в «пижамах». Будто всю жизнь душа в душу жили. Набросились на завтрак тоже по-домашнему, по-свойски.

Заряженного вполовину «менестреля» Маша оставила на крайний случай.

Ну, а во время кофе сам собой случился обещанный разговор.

Маша невзначай спросила, так что ему за дело поручили и почему — он ведь обещал рассказать. Варт уклонился от ответа, заявляя, что уговор его с комиссаром — дело тайное, и будет много знать — скоро состарится. Она справедливо завозмущалась, что, вообще-то, может помочь и уже знает немало, рассказала в лицах пару детективных сериалов про дам-сыщиков, да все как об стенку горох. Варт возразил, что, может, некоторые дамы и достаточно для того рассудительны, но Мари сего качества не хватает, а ему не хватает рук — всякий раз ее выручать и следить, держится ли она совместного плана. Маша отвечала, что не надо ее выручать, она сама ему помочь собиралась, и ночная выходка должна была закончиться не так, она же не думала… А Варт перебил, что иногда ему кажется, что она вообще не думает.

И все же — оба они сдерживались, не повышали тонов, не ссорились. Печурка трещала, как ночью, и осквернить криками нежное воспоминание казалось кощунством. Да и вышло бы по-детски: это оба понимали. Они в одной упряжке, и теперь нужно придумать, как действовать сообща, в чем бы то ни было.

— Признаю — доверься я тебе, не было бы облавы и тюрьмы, и твоего кителя. И мне искренне жаль. Но знай я про Отто — а ты не нашел нужным мне рассказать — я нашла бы способ подать ему знак, что Василий опасен. И всего этого удалось бы избежать. Так что ошибка не только моя. Ты тоже не сотрудничаешь.

Он пожевал губы, тяжело вздохнул. Но вынужденно кивнул. Маша разровняла пальцами скатерку.

— Знаешь, есть такая песня «я опять уйду одна», — упрямо мотнула она головой. — Как-то так сложилось, положиться было не на кого особо, и я даже этим немного гордилась… Что иду свой путь одна. Да, тоскливо иногда и страшно, зато и риски тоже все мои личные — все честно, ответственность я ни на кого не перекладывала. И вдруг — появляешься ты и берешь ее на себя. А мне остается чувствовать себя глупой и виноватой. Не хочу сказать, что я против… Ты… великолепен. Но я слишком привыкла, понимаешь, — развела руками, — действовать самостоятельно.

Варт продолжал кивать.

— Понимаю. Я тоже привык. Идти один. И брать риск и ответственность на себя. За тех, кто под крылом. Я же тебе обещал — ты не будешь одна. Так зачем?

Настала очередь Маши кивать и вздыхать.

— Технически да, но практически…

— И не привык, что кто-то из-под крыла… полезет на рожон, даже если убиться может!

Глаза у него так и горели — то ли возмущением, то ли восхищением, то ли тем и другим сразу. Маша пригубила свой кофе, медленно выдохнула и едко парировала:

— Ты тоже мог убиться, а на рожон полез. Разве нет?

— Я мужчина, Мари! Мужчина должен, — Варт даже кулаком по столу стукнул, но поморщился — рука болела после драк.

— А почему женщина не должна? Женщина — тоже человек, к твоему сведению. С чувствами, знаниями, умениями и прочим багажом жизни. Она не приз, не ваза на пьедестале, не та, чей удел — прятаться под чужим крылом, даже если взяли!

Вартислав глотнул слишком много кофе и обжегся. Замахал ладонью у открытого рта, пытаясь остудить небо. Маша молча встала, налила воды в стакан и протянула ему.

— Знаю. В семнадцатом веке такие суждения никому и в голову не приходили. А я вот смотрю фильмы про дам и кавалеров того времени — не феминисткие которые — и думаю: ну как, как она могла сидеть сложа руки и плача или вышивая цветочки, когда ее любимый на волосок от смерти висел и надрывался⁈. Что за любовь такая?.. Хотя я и не феминистка.

Варт отдышался и уточнил, отставив стакан:

— Так вот почему ты без дела сидеть при мне не хочешь?

— Конечно!

Понял наконец!

— Я — твой любимый?

Ох, что за лукавая рожа! До глубины возмущенная Маша задохнулась, схватилась за древко ложки, но та была в каше, пряник запустить — жалко пряника, вилки нет, плескать кофе — слишком драматично и жалко эту набитую физиономию… Поджала губы и уткнулась в чашку:

— Мой любимый брат. Отвали со своими подколами, гусь хрустальный.

Он расхохотался.

— Почему «гусь хрустальный»?

— Не знаю. Город такой в России есть.

Надкусила пряник, половину с размаху.

— И что с ним не так?

— А потшэму даужно быть не так?

— Потому что ты так называешь меня всякий раз, как недовольна.

— Не когда недовольна. А когда выпендриваешься. Ладно… — она отставила кофе, отерла рот от крошек и встала. — Хватит шуточки шутить. Не хочешь делиться тайнами следствия — не делись, я не стану тебе под руку лезть, дел у меня и своих в лавке до…

Но он ей так просто уйти с поля сражения не позволил. Подхватил под локоток и дернул на себя. Маша с писком завалилась прямо в мужские объятия, на грудь, на которой проспала всю ночь и даже почти не постеснялась, но что было ночью — всегда проще, чем-то, что при свете дня.

Варт стиснул крепко и смотрел прямо в глаза. Ждал, когда она перестанет трепыхаться и сделает то же самое. Только морщился, когда слишком больно билась в ребра. Но Машины ребра тоже болели, как и вся дыхалка. Проще было притихнуть и послушать… что он имеет такого сказать.

Ох и красавцы они сейчас оба.

— Душа моя, — о, как это прозвучало из его уст! — я же говорил давеча: я переделаю паспорт. И выучусь кириллице. И тогда — перестану быть тебе братом. Совершенно точно.

Эхм. Если бы прежде в ее жизни был такой мужчина. Впрочем, наверно, хорошо, что не было. Тогда не встретила бы этого. И он… хороший. Лучший. И вообще, он в самом настоящим «прежде» и дожидался. Тронутая Маша прочертила пальцем шов халата на его плече, но не смогла не съязвить:

— А до тех пор… значит, мы можем спать в одной кровати? — и фыркнула.

Он тепло засмеялся и покачал головой.

— Нет, я буду жить здесь, у фрау Гертруды.

— А… а… как это?

Все слова вдруг растерялись. Ну верно… что он выдумал такое⁈. Только что твердил, что будет рядом хоть бы хны и надо слушаться, а теперь…

— Ты же говорил, что мне одной опасно, что нельзя…

— Ты не будешь одна.

Он откровенно потешался! Но Маша не понимала скрытого смысла, и ничего не могла с собой поделать.

— А лавка?.. Я ее бросить не могу, это же «Грифон»!.. — потрясла указательным пальцем ему перед носом.

Варт хмыкнул весело.

— Будет тебе «Грифон».

— Он, вообще-то, тебе был… Как память.

— А я приду на третью чашку какао, лихо одноглазое.

— «Душа моя» — звучало лучше.

— Тебе не к лицу.

— Сам ты одноглазый… — надулась Маша, отворачиваясь, но с коленей не слезая — тепло слишком и безопасно там. Потом заерзала, обернулась обратно — ведь кто владеет знанием, тот владеет миром: — Так что ты такое придумал, что и оставить меня тебе не страшно, и сам вот это отдельно… я надоела тебе, да?.. Тем, что на рожон лезу?

Так всегда было… Пятки и душа зайцем в них на миг похолодели. Хоть нутро и посмеивалось над сомнениями: ежу понятно, что не поэтому.

— Нет, но так будет правильно, — твердо сказал Варт. И не поспоришь. — А в лавке тебя ждет Жаклин Дюссолье.

— Жаклин⁈ Ты ее…

Пф, она так в вальсах и тепле разнежилась, что и забыла про француженку, а та вчера для нее живота не пожалела!

— Да. Она умеет варить шоколад и научит тебя всем премудростям. А я пойду добывать какао. Навещу вас вечером.

Он поцеловал ее в висок и легонько подбросил коленом, давая ненавязчиво понять, что пора и честь знать, красавица лихо одноглазое. Она, вообще-то, ему зеленого света не давала… на такое обращение…

Но княжича это волнует разве? И вроде это и хорошо, что ли. Взбрыкнуть хочется, а тут же ощущение, что ты не бесхозный больше и не бездомный, и не только себе теперь принадлежишь, и не ты решаешь, и помыкать уже не выйдет, как ни старайся, как ни ярись…

И так и должно быть. И так и хорошо. Будто бросаешь якорь в чужом сердце, и оно держит крепче всего на свете. Там, где ты должен быть.

Она сама себе казалась невесомой, со стола собирая.

— Постой, надо посуду помыть, чтоб мы базар-вокзала не оставляли. Сейчас найду миску… и зола еще нужна — наскребешь? И бери полотенце — будешь вытирать чистое. Так все… примерные братья и сестры в кино делают.

Маленькая невинная ложь. Но он не стал возражать. Потому что никогда не смотрел кино и не знал, что так делают примерные супруги.

Варт помог ей собрать вещи, оделись в сухое и чистое каждый в своем углу, осмотрелись. Не оставили ли гостеприимным хозяевам беспорядка?

Правда, его рубаха так и осталась рваной, но Варт махнул рукой:

— В кабинете переоденусь в китель.

На лестнице уже велел, хозяйски всучивая монетки из кармана:

— Поедешь трамваем. Вот тебе три пфеннига. Так безопаснее. Выйдешь у собора, а там будет близко. До остановки провожу.

— Скажите пожалуйста, он уже и про трамваи, и про остановки знает… И расписание, может?

— Каждый двенадцать минут.

Да… четыре века все же дают классную фору.

— Постой… а тоналка? Волшебный крем? — зарылась в сумочке. — Ты ведь хотел.

— Дай в карман. Он позже мне нужен будет.

— Держи…

Ну прям муж с женой на работу расходятся. И она, как жена, хочет знать, чем он будет занят… А он гуся строит. Хотя даже самым лучшим женам мужья ведь не рассказывают все. Есть конфиденциальное, есть просто не для их ушей, есть… есть своя жизнь даже у мужа, так чего она от Варта хочет, который… ей типа все же пока брат?..

Хоть бы кириллицу быстрее выучил, что ли…

Машуля! Покраснела, что помидор, трамвайчик с конем тронулся, еще и завалилась на кого-то… Ох, фантазерка…

Но, может, и верно это: довериться и сотрудничать. Так это делается? Если он сказал, что не время… то не время?.. Поверить, что он знает, что делает, и пойти узнать, что делать предстоит ей.

* * *

Вартислав.

Трясогузка помахала ему из конного трамвая, едва не свалилась на рабочего, увлеченного чтением газеты, едва кони по заледенелому тракту тронули. Скорчила изумленную рожу, засмеялась. И постепенно исчезла из виду, хмуря лоб и что-то замышляя.

Мда. Не было печали тащить в свою избу такую девицу, что без якоря несется за ветром. Но он любит ветер.

Варт наподдал камушек носком ботфорта и едва не свалился на льду. Ночной мороз спадал, но все ж не до конца. И от Брандебургских ворот во все стороны до горизонта лежал снег, слегка прикрывая гололед. И серое небо. И никаких баррикад. Ха. Барон Осман был не промах.

Варт оставил плащ в гостиной фрау Гертруды. Вместе с запиской, которую его заставила писать Маша. О том, что будет снимать комнату и о том, как благодарны они за гостеприимство на одну ночь и какую кашу она ей сготовила, и еще много всего восторженного и доброго. Хорошая женщина порадуется, ему не жалко. И Маша — это имя шло ей больше, чем «Мария» — была счастлива. В дублете было прохладно, но — увы — приходилось от него избавиться. Вартислав зашел к портному и предложил обмен. Дублет был отличный, кожаный с мехом черного лиса. А полученная куртка — простой, пусть и домотканой да хитроумно стеганой. И неожиданно теплой. В нагрузку удалось сторговать шарф и кепку за пару пфеннигов сверху. И выглядел Вартислав уже почти как местный работяга или контрабандист. Что и нужно, чтобы сойти за своего при встрече с Петром.

И все ж — попросил портного дублет слишком быстро не продавать. Если свезет, к середине месяца обратно выкупит. Таки память.

До трамвайного депо идти недалече — он еще вчера по карте проверил. По Фалькен Штрассе прочь от Брандебургских ворот, за бывшие крепостные стены и еще верста. Там западный край города, не ошибешься. Так и написано на трамвае: Вест Энд.

* * *