Me gustaría inventar un país contigo
para que las palabras como patria o porvenir,
bandera, nación, frontera, raza o destino
tuvieran algún sentido para mí.
(мне бы хотелось вместе с тобой изобрести страну,
в которой слова о родине, будущем, нации, флаге, границах, расе и судьбе
имели бы для меня значение).
Geografía. Le Orejo de Van Gogh.
Вартислав.
Она была права. Вода немного восстановила силы, заставила обратить взор на испещренное синяками и кровоподтеками тело и заняться им. А эта чудесно теплая вода тяжелой струей, и как она мило отворачивалась, когда приносила… И слегка краснела, но делала вид, что все в порядке, взрослая и старшая. Тридцать три ей.
Смешно.
Одежду притащила, кто знает откуда. Штаны, льняной спальный кафтан.
— Это халат, — пояснила, будто извиняясь. — У Краузе рубашки все узкие совсем. Но он короткий — почти как рубашка тебе будет.
И сбежала. Вот правда — смешная.
Усталость не сняло рукой, как пилюлями антипирина, но смазало незнакомое и куда более настояще ощущение дома и безопасности. Обработать раны оказалось не все просто — парочку ссадин на спине он еле выгнулся, чтобы добраться. Мазь, которую всучила трясогузка — и велела использовать только на лицо, потому что ее мало — оказалась почти без запаха и прозрачной, в странном податливом тубе, на который следовало давить.
Чудеса. Становилось легче сразу.
Из кухни в щель приоткрытой двери тянулся топленый запах молока и крупы. А еще — он еще на лестнице услышал что-то такое, но решил, что бред от усталости. А теперь… она что-то мурлыкала себе под нос, и в гостиной звучала музыка — определенно.
Вартислав высунул лицо из ванной комнаты, накидывая рукава шлафрока:
— Что это?
Мария с деревянной ложкой вместо свирели танцевала в своей сорочке, просвечивающей до силуэта, едва девица оказывалась между ним и лампой, и выглядела совершенно умиротворенной и счастливой. Даже хотелось сморгнуть — не сон ли это? С ним не бывало такого никогда.
— А? Ой, ты уже все? — спросила она легко и подлетела на босых ногах к двери. Осмотрела лицо критически, пробежалась пальцами по ссадинам…
Он их перехватил. Дух тоже перехватило. Этот домашний запах, невидимый хор и диковинные незнакомые слова, треск огня в печурке, такая неземная Мари… Адский день и вся несуразица нового века будто растворились в ощущении тепла, которое несло ее присутствие.
Сжал эти пальцы, не отрывая взгляда. А она смутилась, но не сбежала, только сказала, как всегда, невпопад:
— Это… это испанские песни, бачата. Ты знаешь… что такое бачата?
— Не знаю.
— Такой танец… Хочешь, покажу?
Она отступила назад, будто приглашая его за собой, на нагретый дощатый пол, чуть неловко улыбаясь, словно увлекаемая нотами. Вартислав замешкался, и Мари осеклась, отпуская его руку:
— Хотя тебя накормить надо, напоить, спать уложить… И мне — извиниться… Я так виновата перед тобой, я не должна была выходить — знаю, я просто хотела… ну, найти твою брошь. И боялась сидеть одна там. Легче пойти и делать, и пострадать, чем не делать ничего… Я слишком… неусидчива. Прости, Варт. Я даже не могу обещать, что исправлюсь, так привыкла… сама.
Но он поддался магии, сделал шаг следом. И снова взял ее руку в свою. Потому что это правильное место — он знал откуда-то.
— Покажи. Что такое бачата.
Маша.
— Вперед, вбок, приставить, назад — с левой! — так… Постой, я перемотаю на начало… это очень хорошая песня.
Это оказалось весело. С бачаты они через сальсу плавно перешли на вальс, потому что заиграла Hijo de la Luna, и Маша то и дело возвращала к началу, чтоб он уловил, как… И Вартислав согласился на все, что она ляпнула, и сказать ему отпустить вот это ее талию — когда он держит так крепко и так довольно — невозможно ж просто. Неправильно и нельзя. Вот.
Кружиться под треск огня в пустой квартире на последнем этаже в дрожащем свете керосинки…
Утомившийся Вартислав оперся о стол и отпил чаю, что она приготовила. Сгрыз пряник, с любопытством наблюдая, как она разблокировала экран, оттянула ленту воспроизведения к началу…
— Твоя волшебная свеча еще и менестрель?
— Есть такое, — она улыбнулась и метнулась обратно к партнеру, подставляя руки. — Готов? На раз, два, три… квадратом!
— В мое время сказали бы, что это вопиюще неприличный танец, — сказал Варт, решительно прижимая ее к себе.
Он вымылся тем же мылом, что фрау Фрунзе отскребала ее, и еще влажные волосы его пахли тем самым розмарином. Хотелось положить голову княжичу на грудь, дать себя кружить и дышать глубже, чем могут легкие за синяками на боках, вылетая в окно душою, потому что рядом с ним ничего не страшно…
Ох, Машуля. Фантезерка. Она выскользнула из его объятий самой себе наперекор, прокружилась по комнате вокруг стола и была искусно и естественно поймана обратно.
— Его и посчитали вопиюще неприличным, когда он вошел в моду, — кивнула, запыхавшаяся, довольная, малодушно тая в его ладонях. — Из австрийских деревень.
— Все хорошее приходит из деревень.
— Угу. Например, Варфоломей Ветров.
— Не смей так меня называть! Вот уляжется все, и я поменяю паспорт.
Варт путал шаги, припадал на правую ногу, но вел, главным образом, своей харизмой и внутренним чувством жизненного ритма, так что ей оставалось лишь слепо поворачивать следом. Да она в вальсе или бачате никогда и не была профи.
Только в ритме жизни.
Но вот угрозы про смену паспорта смешно.
— А как тебя называть? — лукаво задрала она лицо, растворяясь в акварельных трелях фортепиано.
Он усмехнулся, не отвел взгляд, рассматривал будто бы каждую черточку ее разбухшего носа, хотя и сам не красавец, вот… Прижал чуточку сильнее, и пришлось отклониться чуть сильнее, прогнуться в его руках. Но все равно его дыхание долетело до лица, Маша покраснела. А Варт вместо ответа спросил:
— Завтра дашь мне тот крем красоты тоже?
— Завтра? А что у тебя завтра?
— Служба, — вздохнул княжич, и прилетели заключительные аккорды. И почему-то телефон заткнулся. — Синяки китель не красят.
— Так ты правда записался в полицию… Так можно?
Маша осторожно высвободилась из его объятий — стоять, обниматься и смотреть друг на друга было уже… неправильно. Танцевать — да, но застывать, когда они тут одни, и эта печурка, и тусклая керосинка… И прочая романтика, ага. Подхватила легкий платок со спинки стула, завернулась.
Варт улыбнулся почти грустно, тяжело опустился на стул.
— Оказалось можно.
— Ой, верно, ты садись… — засуетилась Маша. Она тут со своими танцами, а он же голоден, ранен и спать хочет! — Я каши наложу, а то ты совсем вот это… Ведь китель — это хорошо, это определенность. Но ты не выглядишь довольным.
— Просто устал, наверное… Ты хочешь остаться завтра здесь или пойдешь в лавку?
Она так и застыла с миской и ложкой в руках.
— А можно?.. В лавку?..
— Будто бы, — хмыкнул Варт, — ты сделаешь, как я скажу, Мари.
А вот это обидно. Она бухнула полную тарелку перед ним.
— Вот возьму и сделаю. Ты ведь — на минуточку — не просил меня не выходить тогда. Ты просил не лезть в дела контрабандистов. И я честно не лезла — просто попыталась брошь вернуть.
— И лучшего времени, чем ночь, не нашлось?
— А что — днем на казенные территории лезть, чтоб меня засекли?
— Не могла меня подождать?
— Я и ждала. Ты сказал, вместе займемся Бородой. А сам нарушил слово и полез один! И не шел, а я места себе не находила, вот и решила…
Даже губы задрожали от того, как это несправедливо. Хотя в конце концов огреб Вартислав не меньше, и вообще неизвестно, кто тут прав, а кто виноват, или правы и виноваты оба. Но все равно…
Взгляды их встретились. Маша вздохнула, Варт вздохнул. Все слишком запуталось, обижаться ни к чему. Взрослые принимают жизнь как она есть.
— Нам… наверное, надо поговорить, да?
— Да. Очень надо. Только, Мари… ты можешь подождать еще… до утра? Я сейчас упаду носом в кашу, если не посплю. Обещаешь… что не станешь глупить?
Конечно, она обещала. Она так привыкла одна и одна, а теперь вот… Как так вышло? Что теперь их вдруг двое? И вот как с этим жить теперь, скажите? Сценарий переписывать, и никто не подскажет, каким образом. Популярная психология появится только через сто лет.
Вартислав.
Трясогузка настояла, чтобы он ложился в кровать, а не на диване. Фрау Фрунзе сказала пользоваться и дескать на полу не отдохнешь, как следует, а «организму для регенерации условия нужны». А она… она к Краузе пойдет… Он тоже к приятелю ушел. Нет-нет, ему по лестницам ползать нечего — и так все танцы хромал — зачем только согласился на ее очередную глупость! Завтра еще неизвестно, что…
Но и он ее даже в пустые покои инженера отпускать не хотел. Не после танцев. И спорить сил тоже не было. Потому он просто взял ее, снова в треволнениях о пустом, за запястье и дернул, чтоб посмотрела ему в глаза. И предложил, пусть и сомневаясь, но не видя иного выхода, указывая на кровать преткновения:
— Будет сильно плохо, если мы ляжем на нее вдвоем? Она большая.
Мари икнула. И пробормотала:
— И завтра у нас обоих большой день… Ты прав. Но только сегодня! — и подняла указательный палец оч-чень серьезно.
Он едва удержался, чтобы не хмыкнуть. Просто потому, что тело кричало, что не выдерживает. Так что кивнул серьезно:
— Только сегодня.
И лег слева, заворачиваясь в одеяло, проваливаясь в бездну сна. А она справа, на самый краешек, почти не дыша. Одно слово — трясогузка. Одеяло узкое…
Пришлось подвинуться и взять ее под крыло
— Закоченеешь, — шепнул, теряя ориентиры.
Он знал, что не станет жить в лавке «Грифон», что снимет тот второй чердак у фрау Фрунзе, где сейчас сушильня. На то и рассчитывал, договариваясь с Адлером. Да — для всех он ее брат, и нет ничего плохого в том, чтобы жить брату с сестрой в одном доме душа в душу, вести одно дело и есть одни блины, но они-то оба знают, что это неправда. Никакие они не брат и сестра.
Поступать с Мари так казалось неправильным. С Хелен было можно, но не только с Мари. Не прежде, чем он научится кириллице, в конце концов, это письмо его предков…
Но как хорошо, что сегодня — только одну волшебную ночь — можно. Упасть в эту перину, слышать рядышком ее дыхание и чувствовать тепло ее тела и маленького взъерошенного мира внутри.
Маша.
Вартислав уснул одним махом. Но прежде придвинулся едва ли не до предела: чтобы накрыть ее, конечно. Все благородно и чин по чину, но… уснул где-то в процессе этого рыцарского жеста и дышал теперь ей в ухо, а рука так и упала тяжестью поперек живота.
И вздохнуть страшно. Не то, чтобы она тут фантазировала чего или ханжа совсем, просто… просто сон сбежал, негодяишка. Маша тихонько повернула шею, и ноздри аж раздулись от неожиданного испуга — так близко оказалось его лицо. Ему повезло — глаз не заплыл, как у нее сегодня было, но синяк на скуле огромный просто и, должно быть, крепко болит. Угол губ разбит… Чем же он занимался там, в кителе, в образе полицейского?.. И почему его взяли?..
Машуля, тебе всегда говорили, что ты слишком много думаешь. Так оно и есть. Чего тебе думать за всех? Варт решил — значит, решил. И ты решила. Лавку открыть. Бедовое решение — как и все, что ты делаешь, но начала, стартап тебе дали, так что просто берись и делай. И все. Больше не нужно ничего.
Складка у него между бровей… И ссадина на виске. Такой усталый совсем. Завтра она сделает им завтрак — если фрау Фрунзе не…
Из гостиной раздались тихие шаги. Маша моргнула. Должна ли она его будить… Или встать сама?.. Дернулась тихонько, совсем микродвижением, а он засопел, и прижал ее к себе под бок. Ох…
Керосинка показалась в проеме двери. Фрау Фрунзе… Маша прикрыла глаза в щелочки, чтобы показалось, что она спит. Немка удовлетворенно крякнула, покачала головой и тихо притворила дверь.
Чему она крякала?.. И почему вернулась так поздно?..
— Спи, — прошептал Варт в полусне. — Не шурши, Мари.
Ну… сегодня можно и… не шуршать… От него тепло и хорошо, и Маша просто закрыла глаза. Наверное, фрау Фрунзе догадалась, что не брат они никакие и сестра. И… это хорошо… что не… Alles wird gut.