Где твой черный пистолет?

На Большом Каретном.

А где тебя сегодня нет?

На Большом Каретном.

В. Высоцкий. Большой Каретный

Вартислав.

— Петр? Ну, есть такой.

Стойла и стойла — вот что в первую очередь это депо. Солома, навоз, поилки и грязь. Вагоны трамваев тоже есть: в кирпичном сарае, в который убегают две нити рельс. Но большинство в работе. Две линии: трамваи и вправду каждые двенадцать минут, по ним время отмерять можно.

— Поговорить надо, — Варт облокотился о стенку занятого стойла, надвинул кепку на глаза и больше не заботился личностью обрюзглого сторожа, которого спросил.

Между зубов сунул случайную соломинку, а руки в карманы — так было принято среди рабочих и бандитов. Это он подметил в порту, «Черном якоре», «Коромысле», тюрьме. Так и теплее-де. Перчатки тоже пришлось дома оставить — слишком не подходят его роли.

Следовало ждать.

Сторож покрутился на месте, покрякал, да и пошел звать Петра. Конь ткнулся Варту в ухо с фырканьем, и кепка едва не свалилась в расхоженное болото под ботфортами.

— Спокойно, малыш, — похлопал Вартислав лошадиную морду ладонью, не оборачиваясь. — Alles wird gut.

И перекинул соломинку в другой уголок рта.

Он получит какао и отправится в контору. Все просто. На бОльшее в настоящем состоянии здоровья рассчитывать не приходится.

— Cho zval? — крикнули еще издалека.

Варт глянул из-под козырька, не вынимая рук из карманов.

Патлатому худосочному Петру было от силы годов семнадцать — молоко на губах не обсохло. И — приближенный Бороды?.. Не сходится что-то.

— Пояс Ориона развязался, — сквозь зубы процедил он парню ровным тоном по-немецки.

Петр вскинул брови в искреннем удивлении. Не тот?.. Но парень мигом скользнул ближе и почти прошипел:

— Какого дьявола Борис русского не послал?

Значит, Бороду зовут Борис. А паренек не так прост, как на семнадцать лет — дьявола вон поминает.

Варт наклонил голову и вынул соломинку изо рта, покрутил в пальцах. После чего пристально просверлил парнишку взглядом: тот и так выглядел дерганым.

— Кто был под рукой. И Роберта придется отпустить, сынок.

— Да отпущу, с удовольствием, — со злостью зашептал Петр, воровато оглядываясь по сторонам. — Только не здесь он. Перепрятывать пришлось. Слишком долго Борис тянул! Меня едва не накрыли.

— С купцом Борису не повезло. Хочешь зарабатывать — приходится рисковать, Петр.

И похлопал того по плечу, да так, что конюх зашатался. Поймал взгляд того самого сторожа — старик стоял с вилами поодаль, но определенно прислушивался.

Значит, здесь и вправду склад. А что — сколько в его время всего прятали в сене? Испокон веков отличное укрытие. Где? В стойле? Маловероятно.

Но неужто Борис Безбородый поручил бы ценный груз сопливому конюху?

— А ты, выходит, купец? — скривил веснушчатую щеку сопливый конюх.

— Выходит, купец.

— И кто тебе морду надрал?

— Обстоятельства. Зато твоя рожа больно чистая, Петр. Не дуришь меня?

Чтобы задать вопрос, Варт наклонился поближе к лицу парня, и тот вздрогнул. Решил поерничать, цену себе набить? Но Петр выровнял тощие лопатки, щеку закусил и отважно поинтересовался:

— Как звать-то?

— Варфоломей.

— Пф. Повезло.

— Как нарекли уж.

— Тоже в каталажку угодил, значит, Варфоломей?

— А тебе в том какой интерес?

— Борис там сидит?

— Может, сидит. Может, уже только лежать может. Не ведаю.

— А Мясник?

Варт усмехнулся. Лемешев.

— Чья судьба тебя еще заботит, кроме Бороды и Мясника? Спрашивай.

Петр загнанно оглянулся по сторонам снова. Провел подрагивающими пальцами по деревяшке стойла, потрепал холку высунувшего голову любопытного коня.

— Ладно… Еще этого надо почистить перед сменой и отведу тебя, погодь, Варфоломей.

Вартислав позволил парню войти в стойло. Но что-то было не так. Слишком он… дерганый. Сначала переживал за товар — понятно, передержка, опасность, но теперь, коли купец нашелся, и избавить его от контрабанды готов, зачем все эти вопросы и дрожь…

Если только он не хочет забрать товар, пока банда сидит…

Хорошая мысля приходит опосля — парень вскочил коню на спину, шарахнул пятками по бокам, и Варта впечатало копытом в грудь, а тылом — в грязь.

* * *

Маша.

Жаклин была уже там. Вместе с Михасем. Что за картина. Мальчишка стоял на верхней ступеньке лестницы и придерживал деревянную вывеску «Грифон» аккурат над дверью, а брюнетка, на две ступеньки ниже, с гвоздями в зубах, прибивала ее молотком уголок за уголком.

Никакой техники безопасности! Да Дарья Машу прибьет, если увидит, и прикопает в дворовом нужнике, если малец навернется!..

Маша с разгону подбежала, поскользнулась, едва не сметая лестницу, и вцепилась в нее намертво, страхуя.

— О? Доброе утро, Мари! — весело поздоровалась Жаклин сквозь гвозди и зубы. — Как спалося?

— Пани Маша Алье-кса-дроу-на! — счастливо помахал и Михась сверху своей ручонкой. — Нам еще три гвоздика!

— Бамс, бамс, бамс! — лупила по гвоздям Жаклин.

— А мы сегодня чай будем продавать? Вас вчера не было почему-то…

А за спиной собирались зеваки, пытаясь прочесть Машину накорябанную кириллицу «Грифонъ» кто по слогам, кто выдумывая на ходу. По-немецки. Михась кричал ей по-польски, Жаклин — по-русски со своим нелепым легким акцентом. И приехала сюда она на трамвае, запряженном конями, на деньги, которые ее фальшивому брату дал речной бог. Просто театр абсурда. Может, пора перестать удивляться?..

Наверное, это правильная политика.

— «Грифон», — поправила прохожих Маша и вернулась к тому, чтобы держать содрогающуюся от молотобойных работ лестницу. Надпись на стене затерли — вот повезло ей с добрыми людьми, не меньше, чем с лихими. Даже больше. — Как вы вошли, Жаклин?

— Инспектор Барт предупредил, что ключ за притолокой, и я позволила себе вольность. Надеюсь, вы простите!

— Бамс!

— Вуаля! — повернулась к народу довольная Жаклин, салютуя молотком.

Народ зааплодировал, как в театре, что-то там выкрикивая и подбрасывая шапки. Грациозно придерживая юбку и сверкая чулками, француженка начала спуск, будто на подиуме. Наслаждаясь каждым шагом и возгласом фурора. Маша уже поймала Михася, ловкого, как обезьянка.

— Больше не забирайся на последнюю ступеньку, — попросила она, целуя мальчишку в макушку. — Маму удар хватит.

— Мама сегодня с папой на смене. Я один дома, — гордо заявил Михась.

Вот оно как.

Жаклин тащила с каким-то мужиком лестницу прочь. Обернулась лукаво:

— Я мигом!

Нет слов.

— Пойдемте, пани Маша Алье-кса-дроу-на, мы ж там такое приготовили! — заявил Михась. — Жаклина — просто огонь-девка, правда?

Машу аж перевернуло на пороге.

— Михась! Что за выражения?

— А что? Папа говорит так про всяких красоток… Правда, маме не нравится, но вы ж не ханжа, Машалексанна?

Нет, она, конечно, не ханжа.

— Просто, Михась, — сказала она осторожно, присев рядышком и заглядывая в глаза: ох, уже испачкался где-то… Оттерла щеку манжетом, аж скрести пришлось: — Жаклин тебя старше и заслуживает уважения. А слово «девка» — совсем не об этом. Других можно за все хорошее уважать, а можно это хорошее пользовать. Ты же хочешь, чтоб тебя уважали?

— Ну, хочу, конечно…

— Тогда и сам уважай, и говори так, чтоб никто не засомневался в этом. Это не ханжество, это уважение.

— А нельзя и пользовать, и уважать?

— Уважать — значит помнить чужие границы. А пользовать — на них плевать.

Михась задумался, морща лоб. Да, хардкор… Но, может, полезный. А то после из малышей, повторяющих за отцами всякую ересь, вырастают такие же мужчины и отцы, и поколение вырождается. И потом такие, как Варт, остаются в дремучем прошлом. Без фанатизма, конечно, но…

Маша вошла внутрь лавки и обомлела. Прилавок и полки — да, они были, их сделали Карл с Отто. Но на полках появились совершенно замечательные стеклянные баночки. Даже пустые — совершенно атмосферные. Кастрюли и кружки и даже пара чашек с блюдцами! На прилавке же стояла и мерцала зажженная керосиновая лампа. И, пусть на улице и позднее утро, все же пасмурно, серо и холодно, а тут, внутри… Тепло и уютно от этого света.

Два сундука по внутреннюю сторону прилавка, будто с корабля. Грубых, с печатями и надписями, но совершенно в Машином стиле! На таком и сидеть удобно, и вместо стола…

Обеденный стол сдвинули к окну, что выходит на собор. На нем Машина салфетка-макраме, простенькая старая ваза и пыльный сухоцвет. И тоже лампа. Оттоманка с одной стороны, два старых стула — с другой. Камин весело грызет уголь, и на нем стоят две сковородки и две статуэтки фарфоровых собак.

На статуэтках челюсть Машу и вовсе покинула.

— Нравится?

Дрожью прошило от головы до пят. Жаклин обошла ее со спины и вышла на середину комнаты, подбоченилась.

— Я в дома не живу, решила поделиться.

— Это… так правда можно?

— А pourquoi pas? — рассмеялась Жаклин.

— Почему бы нет… — автоматически перевела Маша. — Варт сказал, что ты умеешь варить шоколад?

— Bien sur, я все вас научу. Но мне должна помочь.

— Помочь?

— Надо много… тащить. Больше главное — пресс.

Михась прыгал рядом, уже оставив все экзистенциальные мысли, но он не понимал ничего.

— Что? Что мы будем делать, Машалексанна?..

Маша взяла ребятенка за руку, потрясла, а сама спросила:

— Жаклин, зачем вам это?

Жаклин пожала плечами, будто все очень просто.

— Если ты делаешь хорошую лавку, будет где есть шоколад, когда я приезжаю к отца. Это инвестиция для родного город.

Слов нет. Как в мультике «а за что? Просто так!».

— Мы, Михась, будем таскать всякие вещи для лавки.

— Ура! Как вчера! Дядя Карл тоже нам помогал! — запрыгал мальчик.

— Постой, это вы все вчера…

— Да, Жаклин пришла после обеда и дала всем задания! Вы еще посмотрите, мы начали делать кухню, там, под лестницей… — потащил мальчик ее за руку внутрь.

На «кухне» — чуланчике с узким окном вверху — гордо стояла чугунная печка. В которую она совсем недавно собиралась вкладываться!

— И что твоя мама сказала?

— Ну, ей не понравилось, что вам так помогают. Но я же говорю — она ханжа.

«Мне должна помочь», как оказалось, не касалось Маши. Это относилось к Карлу, появившемуся на пороге и влюбленными глазами пожирающему деятельную француженку со всеми ее прелестями «огонь-девки», вероятно, и паре его прибившихся к стае дружков. Жаклин Дюссолье — вернее, ее покойный дед шоколатье, как она кратко пояснила — жил неподалеку от фонтана на Конском рынке, так что носить было недалеко.

Но печку тарабанить — это явно была та еще затея.

— На правда, Барт просил меня, — Жаклин накрутила на палец локон. — Помогать его сестра… Он у вас очень завидный жених, Мари. Так что мне приятно поделиться, что знаю и имею. Я бы с ним… задружилась, — и она хихикнула. — Ну, пока я в Штеттин.

Что, стоп? Жаклин положила глаз на Варта⁈. Маша оторопела, замирая с двумя сковородками в руках, которые собиралась отнести на кухню.

Что за непростительная наглость!

С улицы внезапно донеслись крики, шум, свист, цокот копыт и что-то с оглушительным звоном упало. Переглянувшись с неожиданной напарницей, Маша прямо со своей ношей побежала к окну. Жаклин дышала в шею.

Вниз от собора несся всадник без седла. Он гнался за кем-то. За кем-то, кто, судя по всему, произвел толькочтошный шум и грохот. Что? Кепка, прикрывавшая лицо, слетела, и Маша узнала… Вартислава, который и не подумал воспользоваться тональным кремом!

— Quel homme, — муркнула Жаклин и метнулась к входной двери, по дороге напяливая пальто.

О, вешалку на стене Маша не успела заметить: свое бросила на спинку стула.

Разумеется, она помчалась следом за брюнеткой на улицу, спешно роняя сковородки на стол, и ваза на салфеточке обиженно звякнула.

* * *

Вартислав.

Пока он понял, что произошло, Петр из депо уже испарился. А Варту к груди приставил вилы сторож с явно недружелюбной миной. Только откуда-то появились шуцманы, размахивая дубинками, крича, что тут полиция и не вмешиваться, и всем сдаваться!

Сторожу пришлось поднять руки, Варт отпихнул вилы и, прихрамывая, побежал искать коня. На скаку выкрикнул приказ шуцманам обыскать депо, раз уж они тут. Сорвали все прикрытие… Ну, Адлер.

Если дело дойдет до Бороды, не жить ему боле.

Направление он понял уже на длинной Фалькен Штрассе — простоволосый Петр мчал прямо до самых разрушенных крепостных стен, а после резко повернул в сторону реки. Ну что ж. Варт отставать не собирался.