Темноты боятся скелеты в шкафу,
Рвётся от нагрузки всемирная сеть.
Нам двоим достался один парашют:
Значит, прыгнем вместе и будем лететь.
Би-2. Лайки.
Вартислав.
— Вернуть в камеру? — Адлер даже расхохотался. — Так быстро передумал, Ветров?
Вартислав поиграл бровями насмешливо. Пилюли антипирина сделали свою работу — хоть что-то хорошее в этом веке, вроде Марииного порошка — и боли его больше не донимали. Настроение сделалось бодрое и даже азартное.
— А вам удалось получить от Бороды хоть какие сведения?
Комиссар помрачнел. Поводил карандашом по узору пустой пепельницы. Все, как Вартислав предсказывал. Купец купца видит издалека. Невыгодно сдавать информацию тому, кто все, что может — кулаками махать.
— Значит, хочешь внедриться как свой?
— Есть у меня зацепка, — Вартислав стащил китель через голову и бросил на стул. Разлохматил волосы. Сунулся в шкаф, где сложил свои старые вещи. — Верните Бороду в общую камеру часа через два-три. А ближе у концу… службы заберите меня на допрос. Да вышлите кого погрубее. И… — он заглянул в то самое зеркало, перед которым прихорашивалась Жаклин, — ударьте меня пару раз по лицу, что ли.
Адлер покачал головой.
— Отчаянный ты, Ветров. Неужто какао того стоит?
— Какао — приятный довесок к главной цели. Я лишь не хочу ходить по улицам, оглядываясь.
— Но ты и так теперь будешь ходить по улицам, оглядываясь. Теперь ты из полиции. Потенциально ненавистный горожанам член общества. Знаешь, сколько в городе бунтовщиков?
— С этим уж разберусь как-нибудь.
Достаточно, чтобы Мария могла. Бог мой, он и вправду думает о ней как о сестре. Только о кровных заботятся, не щадя собственного живота.
— И контрабандистов всем одним махом не выкорчуешь.
Варт упрямо стиснул зубы.
— Вы меня отговариваете, комиссар?
— Господь сохрани. Ты переоденься, а потом тебя раскрасим… для правдоподобия.
Варт кивнул, а Адлер пробормотал:
— Идейный ишь какой…
Маша.
Фрау Фрунзе — конечно, золотой человек. Без лишних слов — вернее, она, конечно, что-то ворчала и причитала, но по-немецки, так что для Маши большого смысла сказанное не имело — поставила кипятить воду.
Краузе их оставил одних, как и обещал. Убрел к приятелю, бедняга, как его ни жаль. Маша мечтала под одеяло и спрятаться, но фрау не разрешила — приказала всю одежду снять прям сейчас — жестов, не терпящих возражений, было достаточно — до сорочки, и ту стыдно задрала да давай проверять кости одну за другой.
Маша пыталась брыкаться, да куда там! Ей сунули в рот кусок сдобного хлеба и велели не дергаться. Хлеб неожиданно оказался теплым и добрым, и слезы солоно поползли по опухшим щекам. Где-то фрау Фрунзе надавила, где-то Маша подпрыгнула, и немка поцокала языком неодобрительно. Затем отвела ее в ванную комнату, открыла кран набирать воды, влила горячей, велела залезть и скребла ее, доливала горячей воды, скребла еще. Волосы полоскала до белого каления, в чем-то, что пахло не то розмарином, не то полем… Мыльный корень?.. И снова доливала, и снова скребла, до тех пор, пока Машу уже почти не развезло совсем, а холод из-за грудины не сдался.
Тогда и лицо посмотрела, и тряпочкой попромакивала, и мазью легонько покасалась, и ребра перебинтовала, дала новую сорочку — большую безразмерно — и какой-то пахучий халат завернуться, волосы замотала в полотенце…
Маша никогда бы не согласилась дать кому-то ее мыть. Это унизительно, это неприлично, так нельзя, но сейчас… почему-то она себя так не чувствовала.
Фоау Фрунзе состряпала между делом кашу вариться на чугунной квадратной печке и усадила за стол. Поставила пить чай и есть кашу.
И второй глаз неожиданно увидел лучик света. Даже раньше, чем предрекал Вартислав. Маша зачерпнула ложку вкуснющей горячей пшенной каши на сливках, проглотила и… расплакалась.
Фрау ее обняла, погладила по спине… Что-то приговаривая и напевая, как делал Варт в лавке… Маша обняла фрау в ответ.
— Danke, frau Frunze… danke… schon…
Она говорила неправильно, ужасно неправильно. И непростительно мало. Но фрау не обиделась. Отстранила ее легонько, взяла щеки в ладони. У нее была сморщенная обветренная кожа, некрасивые черты лица — слишком броские, и глазки маленькие, с выцветшими ресницами, а нос картошкой. Редкие почти совсем седые волосы скручены в узел на затылке, так туго, что виски перекашиваюся. Да и все сама по себе — нескладная, прямо-таки квадратно-круглая. Но во взгляде ее лучилось тепло, добро, и этого внутреннего света души было достаточно, чтобы посчитать ее самой красивой на свете фрау Фрунзе.
— Alles wird gut, Marie, — сказала женщина ласково. — Alles wird gut.
И легонько поцеловала ее в лоб, как дочку. А после показала на кровать за приоткрытой дверью — не Краузе, а ее собственную, как мило! — и вернулась в ванную, прибирать.
Вартислав.
Будь благословен тот, кто изобрел конные трамваи. После службы и не первой бессонной ночи он бы просто не долез до Фалькен штрассе. Болело все, в камере тоже силами помериться пришлось.
Проезд стоил всего три пфеннига, так что торговаться он не стал. Отвесил денег усачу в сером теплом кителе и забрался по лесенке в салон. Уселся у окна, подпирая рукой так и съезжающую голову. Комиссар Адлер сказал выходить у Брандебургских ворот. Их-то уж он не проворонит…
На прочих пассажиров и то, как изменилось все, где прежде была стена и лес, а теперь кони тянут вагончик по рельсам, ему было плевать. Спать. Где угодно — хоть на полу во дворе, кабинете, камере, между крыс и вонючих мужиков.
Но прежде он должен увидеть Марию. Это будто правильно просто… Возвращаться домой спать, даже если на несколько часов, а не куда-то на пол во дворе, где и не знает никто — это правильно, где горит огонь, и она рассказывает очередную чудную сказку…
Кони заржали, что-то дернуло, и шею ему тоже дернуло. Кажется, Варт успел задремать.
Зато он узнал многое. Правильно забросил крючок для начала.
Дмитрий Лемешев — у Бороды посредник: бунтовщик, торговец, проныра, по всему городу трется, про всех все знает. Бороться не мастак, а вот в разговоре скользкий, и Варт успешно всучил ему все, чего тот хотел: куски собственной истории. Да он бастард — терять ему нечего, товаром разжиться не успел — полицаям обвинять его не в чем, и, кажись, они это сообразили наконец. Вся беда в том, что с Бородой схлестнулся. Вот и заподозрили. Теперь освободят, вероятно. Женщин уже отпускают понемногу. Но в трактире переворачивают каждую досточку.
Как он до «Коромысла» добрался? Да терся в порту и искал колониальный товар — есть у него лодчонка, собирался толкнуть где по Балтике. И новую жизнь начать. Много уметь тут не надо — когда кому горит, всегда узнать можно. Жаль неудавшейся сделки, да пойдет, другая авось выгорит…
Сочувствую, херр Лемешев: одна из ночных бабочек наплела, что вы правая рука главаря. Сам слышал. Так что вас, наверно, еще потрясут. Как и самого главаря.
Когда основательно Бороду бросили в общую камеру, бороды при нем больше не было, и оброс медведь красками от синего до розового. Тем не менее — народ его узнал, обрадовался. А Дмитрий полез доклад держать. Варт притворился спящим — хотя тут и притворяться было не нужно. Заснул быстро, проснулся — еще быстрее. От пинка по старой ране.
Безбородый Борода потребовал меряться силами. И коли выиграет залетный бастард — покалякать по душам, так и быть. Утонет, не дай бог, на лодочке-то в море Балтийском, коли не помочь. Ох и пошвыряли они друг друга по всей камере… Сломанные ребра давят так, что не выдохнуть. Кажется, на три больше прежнего.
Варт особенно это почувствовал, когда соскочил с подножки трамвая у ворот. Побрел по Фалькен штрассу, припадая на напухшее колено и поскальзываясь то и дело, как последний фланер, меж светящихся окон к заветному своему. Хорошо, что жесткий китель не стал надевать. Комиссар наказал хранить честь мундира и в следующий раз так не перерабатывать.
Крепко побитый Безбородый наказал отыскать, как отпустят, Петра, конюха в трамвайном депо. И передать «Орион развязал свой пояс, Роберта отпусти». Если верить догадке Мари, отпустить Петр должен как раз какао-бобы. А Варт тут и поймает.
Он настоял, что пойдет сам. А если комиссар считает, что нет ему веры…
Но чертов комиссар, конечно, считал, что есть. Насчет оплаты Борода лишь таинственно усмехнулся в покореженный кулак. И сказал, что Петр все разъяснит. Как бы опасно это ни звучало, завтра он пойдет к конюху.
Вот он. Дом. Взобраться бы еще на этаж…
Маша.
Под одеялом можно было разнежиться, даже когда проспалась, и все ужасы смазались. На тумбочке нашлось теплое молоко на горячем кирпиче с полотенцем, зажженная еле-еле керосинка и… ее сумочка. Маша уселась, сделала глоток, размазывая пенку языком — мм, стопилось слегка, хоть ряжанку делай! Повернула колесико лампы, чтобы стало светлее, и начала рыться в личных богатствах. Телефон, что как умер, так и все… Крем для лица и мазь на удары и раны. То, что надо! Выскочила из-под одеяла к зеркалу взглянуть… гм… жизни в лицо.
Лицо у жизни было крепко покоцанное.
— Ничего, — прошептала Маша самой себе, выдавливая на пальцы мазь и осторожно накладывая толстым слоем на нос и пострадавшее веко, — организм наш сотворен так, чтобы регенерировать даже без мази… А тут и фрау постаралась, и я. Все будет хорошо. Как там она говорила?.. Alles wird gut, Marie. Ты и сама это знаешь. Просто порой надо, чтобы напомнил кто-то посторонний. И как хорошо все же, если такой посторонний есть. А ты хотела сбежать по старой привычке…
Нашелся ресфедер — выщипать лишнее на подбородке и здоровой брови — и тоналка, замаскировать ужасы войны. И бальзам для потрескавшихся губ, и волшебная камфорная «звёздочка» намазать виски и избавиться от головной боли. Карамелька за щеку. Даже заряженный повербанк отыскался, и телефон послушно включился и согласился сыграть любимые песни… Прежде, чем поддаться искушению и нажать «плей», Маша накинула пуховой платок и осторожно выглянула в гостиную.
Фрау жила на третьем, последнем этаже, и на чердачок с квартирой Краузе подниматься следовало уже из ее гостиной. В доме тихо, только тихо потрескивает уютный печкин огонек, а на столе пряники.
Никого нет дома.
Волшебная фраза.
Бачата, Испания. И можно потанцевать вокруг обеденного стола в обнимку со стаканом молока, устроить театр теней на стенах и вымахивать легким платком крылья орла.
И будто ничего не было… Будто ничего не будет.
В дверь постучали с лестницы.
Маша замерла. Испанский плейлист безмятежно дрожал «мятежным ангелом». Но резко выключить — значит спалиться, что она здесь. Она потихоньку уменьшила громкость до нуля, и только потом коснулась квадратика «стоп».
Стук повторился.
Спрашивать по-русски «кто там» как-то неудобно, по-польски — тоже, а как по-немецки?..
Маша двинулась бочком к печи — сбоку стояла кочерга. Мало ли…
— Frau Frunze! — раздалось приглушенное.
Голос Варта она узнала без колебаний. Внутри что-то затрепетало. Она запрещала себе думать о нем и всем внешнем мире, запрещала и думать снова позволять ему заботиться и помогать, но вот он пришел, и словно последний кирпичик довольства жизнью встал на место.
— Варт, — обрадованно воскликнула Маша. — Это я, Маша! Погоди… я разберусь только, как оно тут открывается…
Кочерга громыхнула на пол в полной тишине дома на Фалькен штрассе. Замок был простым, не то, что огромное их количество и разнообразие… Он, должно быть, устал, как же она скучала, как много она должна ему сказать, рассказать и попросить прощения, и найти способ…
Наконец. Поток ледяного сквозняка влетел под шаль и сорочку. Варт со своей трепещущей шевелюрой криво улыбался, лицо его было покоцано не меньше ее, и сам бледнющий в сине-красные узоры, зато на плаще горит отблеском брошь…
Он сделал шаг внутрь и кучей осел на пол прямо на пороге.
— Дома… — прохрипел почти что счастливо.
Что, простите?.. Он… чем занимался вообще?.. Маша ахнула и закрыла ладошками рот.
— Варт… — присела рядом, ощупывая его руки и ноги, как с ней проделывала фрау Фрунзе. — Ты…
— Ребра… не трогай… и колено, — усмехнулся Варт разбитыми губами, поймал ее щеку ладонью, повернул к себе в свете керосинки — осмотрел. Удивился: — Это что?.. Как?.. Ты исцелилась?
— Просто тональным кремом замаскировала… Хотела красивой быть, — Маша сняла его руку, встала, закрыла дверь. — Тебе понравиться.
Спокойно. Раз дошел — значит, и жить будет. Варт умеет перевязывать раны, знает, что можно пережить, а что нет, что можно и чего нельзя. И не безрассуден, в отличие от некоторых здесь присутствующих.
— Глупая… — хрипло засмеялся Варт. — Ты и так… красивая. Самая.
Ну, Ромео и есть Ромео. Маша сокрушенно покачала головой, присела рядом, расстегнула брошь и осторожно отложила на стол, чтоб не потерять, не дай бог. Распахнула полу плаща и обалдела. Он в своем уме — в таком состоянии ходить и работать?.. Смотрит на нее. Осоловелый.
Маша строго спросила, тыкая в замызганную кровью и всю в дырах до волос рубашку:
— Насколько все серьезно?
— Я?.. — покосился Варт на данный предмет одежды, который теперь уже совсем не предмет. — Пустяки. У меня есть китель. В кабинете.
— Тогда начнем с ванны.
Маша встала и подбоченилась, осматривая гостиную и оценивая возможности. Воды вскипятить нетрудно — все равно фрау Фрунзе оставляет на печке в углу кастрюли, так что это дело быстрое, может и вообще возиться нечего. А холодная есть в водопроводе, к счастью. Справится.
— Что?..
— Мыть я тебя не буду — уж прости, но воду организую. Заходи вон туда, — кивнула на ванную комнату, и пошла открыть кран. — Снимай одежду, всю. Ее постирать теперь надо. После крыс и всего остального. Я имею в виду все, кроме рубашки.
Ее вещи сохнут на чердаке в сушильне, неизвестно когда починенные. В шкафу у Краузе должен быть его дублет, надо покопать — может, и штаны найдутся, и рубаха какая. Свитерок остался в «Грифоне»… Не по размеру совсем.
Пока он будет отмокать, она сготовит… чего? Каши, супа — что она, не справится?
Проверила температуру в кастрюлях — подойдет. Обернулась, а Варт где был, там и валялся, спиной к косяку, прикрыв глаза.
— Подъем, — постучала босой ногой по подошве сапога. Он приоткрыл глаз, покосился недовольно. — Я тебя не дотащу. Ну же… — протянула ему руку. — Станет легче — обещаю. Alles wird gut… Bartie.