Опусти руки, отведи взгляд,

Не проси меня ни о чем.

Я попутчик плохой,

Словно ветер на зимней дороге.

Дар тревожить душу словами

Стал в ладонях моих мечом.

Тэм Гринхилл. Опусти руки, отведи взгляд

Маша.

Краузе взял повозку, за что Маша была безмерно ему благодарна. Теперь, когда кризис миновал, ее развезло, все, что должно было болеть, заорало болью, а в сознании плясали радужные круги.

И колотило время от времени, как она ни пыталась это скрыть. Перед глазами вставала рожа Анки и усы сального стражника.

Блин, еще посттравматического стресса не хватало! Было так себя жалко.

Инженер аккуратно устроил ее голову себе на плечо.

— Машенька, если бы я знал… — проговорил он сокрушенно, — я бы вас не повел в лавку, ни за что. И не ушел потом…

— Пустяки, — засопела Маша и еле сдержала стон: нос разбух и горел, казалось, его прилепили из гипса, и он совершенно не ее.

— Какие же это пустяки⁈ Посмотрите на себя — если бы ваш брат не дал вам чем прикрыться, и вовсе — как…

Варт накрыл ей дыры в юбке какой-то пыльной мешковиной. Отжал у дежурных. В двери тогда еще вошел высокий седой мужчина с усами, пыхтя трубкой. Но его Маша не рассмотрела. Потому что Варт опять подхватил ее на руки — всю жизнь бы ездила — и отнес до самого фиакра или как это дело называется… кэб?.. И отправил с… не с богом, а с инженером.

Краузе переживает, что ей нечем прикрыться, но и понятия не имеет, что там… Маша схватилась за трясущиеся плечи. Что там произошло и чего, на счастье, не случилось… И что дело не в холоде и не в торчащих в драных чулках коленках.

А если они ее найдут?.. Или если Варт не справится… Даст маху… Он же теперь будет среди преступников лазить — она верно поняла?.. Но ведь не из-за нее?..

Блин, она потому и держалась прежде всегда одна. Чтоб сама натворила — сама расхлебывает. А тут. А он…

Инженер придержал ее безвольную голову, которую на повороте едва не ударило о стену.

— Признаю, я испугался, Машенька. Вы… знаете, есть на Камчатке вулканы. Вот вы на такой похожи. Смалодушничал. Простите вашего покорного слугу.

Ха… Все ее боятся такой… Что в том мире, что в этом. Проклятие. Защипало сквозь боль в переносице.

— Не вы первый… я понимаю… — ох, держись, Машуля. Светская беседа — а то разревешься. Варт вот не боится же. И огребает. Попыталась улыбнуться, осознавая, что с фонарем под глазом — то еще из нее видение. — Но вы и ранены были. Как вы, Фриц?

— Обо мне не беспокойтесь, Машенька. Но, знаете, когда ко мне примчался Отто посреди ночи с рассказами о ваших приключениях, я понял, что не могу отсиживаться в стороне…

— А Отто откуда⁈. — удивилась Маша, очень невежливо перебивая собеседника.

Краузе вздохнул и крякнул. Видимо, от расстройства, как с ней — вулканом таким — быть. Гордо попыталась поднять тяжелую голову с его плеча. Нечего… мучаться. Она и сама… и сама может, вот!

— Его нанял ваш брат вчера утром. Присматривать за вами.

— Что⁈. — челюсть так и отпала.

Присматривать⁈. То есть, он предвидел что-то эдакое… и божескими деньгами разбрасывался… чтобы ее, непутевую…

Кошмар. Сколько он на нее потратил?.. А с Маши толку, как с козла молока… И присматривай-не присматривай — все равно начудит с три короба… Ему с ней нельзя быть рядом, нельзя!.. Гадкий холод в солнечном сплетении вырвался наружу удушающим кашлем. И разросся до самого сердца.

— Машенька, да вы голову кладите. Помните — я же говорил, я добрый к вам просто так, без…

— … без подтекста, я помню. Но лучше не надо. Вам же лучше.

Пришлось вытереть под носом — подтекало — и это оказалось больно. Маша тронула занавеску и повернулась всем корпусом, чтобы поглядеть здоровым глазом, что там. Отвлечься, сменить картинки. На деле все эти гадкие слизкие мысли — это просто усталость, Машуля. Ты же знаешь. Не верь, это же неправда. И Варт не дурак, Варт — не Краузе…

Они ехали вдоль замерзшей берегами Одры. Небо серело, синий свет луны ушел в небытие. Никаких тебе набережных и высоток. Только угрюмая чужая река, только баржи, дым, уголь…

Дорога начала забирать круто вверх, и Одра скрылась из виду, уступая место мачтам, дыму, постройкам и… рельсам?.. Краузе заметил интерес Маши к окну и сказал с гордостью:

— Подъезжаем к Берлинскому вокзалу. Давайте я свожу вас в Берлин, Машенька? Вам стоит развеяться…

Она горько усмехнулась:

— В таком виде?..

Здание кирпичное, загородки низкие, рельсы идут прямо к воде и кораблям, убегают через реку… Стоит точно там же, где вокзал Колумба, и точно так же она из-за реки обожала возвращаться поездом домой с «Большой земли», наблюдая любимый город с реки, замок… Замок Варта…

Выйти, проталкиваясь между пассажиров, тарабанящих свои чемоданы, и на перроне уже почувствовать запах шоколада.

Шоколада…

Все никогда не будет прежним. Всхлипнула тихонько снова. И теплого пледика, и глупого сериала, и тайской еды в коробке с доставкой на дом… тоже не будет.

— Машенька, ну что вы, — подбодрил Краузе, — пусть кто только попробует что сказать! — И щелкнул крышечкой часов: — Через три четверти часа как раз отправляется экспресс до столицы. Давайте оставим этот ужасный город за спиной, и все забудется. Что скажете?

Он был полон такого энтузиазма… преувеличенного… Ну как он не понимает⁈. Маша попыталась отказать вежливо, хотя инженер сегодня выбешивал, прям с самого начала с его малодушием и болтовней не о том:

— Я не люблю Берлин.

— Не любите⁈. Вы… вы что же — там были?

Пф. Сто раз. И вообще — что пристал!

— Представьте себе! И в Берлине, и в Париже, и в Мадриде. Даже на Азорских островах, — буркнула Маша.

— Азорских островах?..

— Это в Атлантическом океане, — она промокнула ледяными пальцами несчастный фингал. Ох, кажется, так чуточку лучше. Еще подержать… Гори оно все синим пламенем… — Территория Португалии. Недавно открыли. Контрабандисты, кстати. И коров теперь там больше, чем людей.

— Невероятно… Что же вас так бросало по свету? Отец военный?.. Или… тоже инженер?

— Да что… — Маша досадливо почесала затылок, и стало больно в плече. — Не умею сидеть на одном месте, как видите. Вулкан. И всем от того только проблемы.

— Маша! Ну что вы! — горячо возразил Фриц. — Какие проблемы⁈.

— А дыра у вас в боку — не проблема?

Крыть оказалось нечем. Хотя так хотелось, чтобы он и этот аргумент опроверг… Но нет — Краузе такого сделать не в силах.

— Я… — потупился инженер, — очень хотел бы вам помочь. Только скажите, как.

— Да как тут поможешь. Простите, что я вам на пути встретилась.

Маша снова мрачно уставилась в окно. Они поднимаются выше от вокзала… Опа — обгоняют трамвай, запряженный лошадьми… Она даже шею вытянула, заглядываясь. Забит под завязку, водитель/возница в форме сверкает погонами или что оно такое за нашивки, рабочие шумно что-то выясняют, пожилая дама прижимает сетку с хлебом к груди… Это же тот самый подъем, где была огромная библиотека, уютная кафешка на углу, гнутый мост и шпили Медуниверситета. Но только никаких шпилей — склады какие-то, обычное все… Молчание сделалось напряженно-неловким, так что она ткнула в стекло:

— А это что за строения?

— А, — оживился Фриц возможности вернуться к разговору, — это городская гимназия. И здания гарнизона.

— Гарнизона?..

— Во время оккупации французы тут держали лазарет, но после тринадцатого года все вернулось на круги своя.

— Французы⁈ — удивилась Маша.

Откуда в Щецине французы и оккупация взялись?.. Хоть это и объясняет существование Жаклин в русском трактире…

— Машенька, — рассмеялся Краузе, как над ребенком малым, — ну как вы про острова в Атлантике знаете, а такому элементарному удивляетесь? Наполеон Штеттин захватил в шестом году, а в тринадцатом его отбили обратно. Кстати, с помощью ваших казаков.

Ах, вот оно как. После поражения над Москвой во-на как вышло… Сил спорить не было. Ну их всех с их оккупациями, трамваями на конях и лазаретами…

— Что ж, лазарет, а теперь будущие медики учатся… Логично.

— Что, простите?

— Ах, ничего! Это я так брежу, — нельзя ей сейчас с людьми, никак просто… — Можно вы отвезете меня в лавку, Фриц? Это вот тут достаточно свернуть, возле… гимназии как раз. Там ведь мост есть?

— Но ваш брат, Маша…

— Одной мне проще и безопасней. Я объясню ему.

Как-нибудь. Ему эе лучше. Пусть… ну, пусть про нее забудет, у них разные дороги. Так лучше.

— И я дал слово. Я… оставлю вас одну в комнате, обещаю. Фрау Фрунзе будет внутри, а я уйду.

— А предлагали бежать в Берлин, — таки сложила Маша руки на груди и сделала все, чтобы не надуть губы сверх меры. — Врун.

— Простите, Маша… Не сдержался…

Краузе хотел было добавить что-то еще, но отвернулся к своей стенке и больше ее не беспокоил. А каретка уже сворачивала на Фалькен штрассе мимо Портовых ворот.

Ох, хоть бы сдержаться, хоть бы ничего не испортить вконец до спасительного одеяла, тоже чужого, как и вся эта жизнь…

Она даже нарушить слово была готова — так ей это все… невыносимо. Сама себе невыносима. И люди рядом. Даже дыхание Фрица, даже каждый его шорох, даже каждый скрип колеса.

Просто надо отдохнуть. Да?..

* * *

Вартислав.

Очень повезло, что Адлер научил его варить кофе и разрешил пользоваться как зернами, так и чудом прогресса «спиртовка». Иначе с ворохом полученных вместе с мундиром задач Вартислав бы не справился.

А еще он познакомился с волшебными пилюлями, что обладали невероятным свойством снимать боль и зачатки лихорадки.

Когда вытащил девицу неопределенного рода занятий по имени Жаклин, за которую просила Мария. Сказал Адлеру, что для допроса. Фигурально выражаясь, так оно и было, и допрос действительно внес в дело интересные детали.

Она что-то вытащила из коробочки в кармана и деловито зашвырнула в рот.

— Водички не дадите? Мне б лицо обмыть. Чтобы ваше сиятельство не мучать дурным видом.

По-немецки говорила как на родном.

Варт дал. И поинтересовался, пока черноволосая пленная терла лицо и шею тряпкой у зеркала:

— Что это вы проглотили?

— Антипирин, — пожала широкими плечами во всем остальном худощавая Жаклин. — Новейшее средство от боли — при нашей профессии без него никак. Не слыхали?

Конечно, нет.

— Похоже, и вам пригодится, — Жаклин высыпала на грязную влажную ладонь две штуки и протянула. — Вам тоже крепко досталось, как я погляжу.

Варт принял два белых шарика, подозрительно перекатывая между пальцами и отложил на стол, в железную пепельницу.

— Без ножа в вашей профессии тоже никак?

Жаклин промокнула каким-то тканевым приспособлением рассеченный лоб и цокнула языком. Прикрыла буйными волосами. И обернулась, почитай что свежая и цветущая.

— А какая, по-вашему, у меня профессия, ваше сиятельство?

— Я не сиятельство. «Инспектор» — будет достаточно. Так что у вас за профессия?

— Я, конечно, выдала себя за одну из ночных бабочек, но это все прикрытие — как и у вас, верно? Ради статьи. Я работаю в Le Figaro.

— В Le Figaro?

Жаклин тихо прыснула.

— Это парижская газета.

— Газета… — Вартислав слегка озадачился.

Газеты в целом вошли в его жизнь вчера, а тут еще женщина, которая… там работает.

— А вы что, заядлый консерватор? — Жаклин загадочно улыбнулась. — Ретроград? Выступаете против эмансипации?

Если бы он знал, что это такое. Варт почесал висок и поморщился: в него приложил прикладом кто-то из шуцманов во время ареста.

— Возьмите пилюлю, легче станет, — снова посоветовала несносная девица.

А он был уверен, что Мари несносна. Да Мари — ангельский цветок по сравнению с этой… господи прости, француженкой из Парижа с его железной башней. Мир и вправду сошел с ума, если производит таких женщин. Уже в девятнадцатом веке. Чему удивляться в двадцать первом?

— Что вы расследовали под прикрытием?

— Преступную жизнь русских в Европе, конечно. Вы не представляете, как много можно услышать от мужика навеселе. Но прочтете об этом в официальном издании, я ничего вам не скажу.

Вот тебе и на. И как с ней говорить?

— Что ж… — Варт ударил ладонями по столу и пустым листкам бумаги и встал, — собственно, я вытаскиваю вас по просьбе моей сестры, Мари. Но если вам есть что сообщить по поводу контрабанды, касающейся груза какао, и личности «Борода» с его шайкой — буду признателен.

— Какао, — деловито кивнула Жаклин. — Дело святое. Дайте-ка подумать… Тот парень, Василий, с которым появилась ваша сестра, — щелкнула она пальцами. — Я его знаю. Он пообещал какао-порошок в аптеку моего отца, якобы без примеси крахмала. В Штеттине нормального какао и не укупить, это вам не Париж. Сомневаюсь, что кто-то вообще здесь знает, каково оно на вкус.

— Мария знает, — не сдержался Вартислав.

Потому что нечего заявлять, будто эта газетчица умнее всех.

— Ничего удивительного, что он пообещал — он планировал получить контрабандный товар, но не вышло.

— Осечка? — прищурилась француженка красноречиво.

— Можно и так это назвать, — как де надоела эта головная боль и их незнакомые слова. Варт схватил пилюли из пепельницы и закинул в рот. С усилием проглотил. Гадко царапнуло по горлу. — Значит, ваш дядя держит аптеку?

— Да, — пожала Жаклин плечом. — А дед был кондитером, и что?

— Кондитером?

— Шоколадником, если хотите. В Париже. Но после свержения Наполеона бежал, как отъявленный бонапартист. Так в Штеттине и появилось семейство Дюссолье.

— Почему же он не открыл шоколадной лавки? — невольно вырвался вопрос.

— Потому что не хотел демонстрировать свое происхождение, — отрезала Жаклин. — и открыть аптеку было безопаснее. Хотя дед и научил меня всему, надеясь, что его внучка вернется в Париж, когда волнения утихнут, и продолжит дело… — голос девицы смягчился. — Но вышло иначе. Гидравлический пресс так и пылится на чердаке, но все же я отличу настоящий какао-порошок от разбавленного без труда и замешу из него голландский шоколад, если потребуется. — Жаклин вдруг осеклась, со смешком спросила: — Вы меня сейчас исповедуете, инспектор?.. — и игриво покрутила локон вьющихся волос.

Варт тряхнул головой — все же, он заслушался. Опустил глаза на до сих пор пустые бумаги и сделал пометку: «Жаклин Дюссолье, парижская газета Ле Фигаро».

— Кто еще из посетителей «Коромысла» вам знаком? Что скажете о главаре, Бороде?

Жаклин пожевала губы, щурясь. Щелкнула пальцами.

— Анка и ее девчонки — знают всех. И использовали это слово — «борода». Тот человек с бородой, который был с вами?

Варт кивнул.

— Я хожу в «Коромысло» уже месяц, прежде его не встречала. Но вот один из подручных — такой незаметный, плюгавый со шрамом через висок — это Дмитрий Лемешев, он сын мясника. Часто возит товары отца на рынок. Падок на хорошеньких женщин, разумеется.

— Значит, вы с Дмитрием… — Варт попытался выбрать подходящее слово, — задружились?

Жаклин рассмеялась и намеренно повторила его личную фразу:

— Можно и так сказать.

— Что-нибудь вам рассказывал?

— Инспектор, много чего — и мне хватит для статьи, но не настолько падок, чтоб рассказывать то, что интересует вас. Если он — правая рука главаря, нет у него такого права говорить о какао и прочем.

— Но что-то он вам о себе говорил?

Жаклин подумала пару секунд.

— Говорил, как одобряет политику кайзера. Ложь, конечно. Лемешев толкает агитационные речи в «Черном якоре» по пятницам. Просто не в курсе, что я и там бываю, под другой личиной. Только зачем тогда ему помогать добровольцем на расфортификации — ума не приложу, — поделилась газетчица. А у Варта аж поджилки потеплели. Расфортификация — это доступ к подземельям. — Так-то он лентяй, пил бы и жрал и… — поглядела на инспектора и явно съязвила: — и задруживался бы со всякими. Ну, вы понимаете.

Вот как. Варт сделал пометки. Значит, Дмитрий Лемешев. Если говорить откажется, есть его отец-мясник. И знакомые на рынке.

— Я освобожу вас, — захлопнул он папку. — Но вы подпишете документ, в котором обязуетесь не покидать Штеттин в течение месяца, мадам Дюссолье. И оказать моей сестре услугу.

— Мадемуазель, не мадам, — поправила его Жаклин кокетливо.

— Это не имеет значения.

Потому что после всего — какая она мадемуазель? Что за век, что за нравы.

— А какого рода услуга?

— Передадите ей шоколадное наследие семьи Дюссолье.