А он дарил ей розы, покупал ей духи,
Посвящал ей песни, читал ей стихи…
Он хватался за нитку, как последний дурак.
Машина Времени. Он бы старше ее.
Маша.
Потолок показался Маше незнакомым. На первый сонный взгляд, по крайней мере. Она спала так хорошо, будто наконец избавилась от ночного кошмара. Замерзающая Одра, вечно мокрая одежда, взъерошенный торчок на острове и жуткий шквал, подземелья, чужие странные люди… Луч света в виде интеллигентного инженера, его обходительное «Мария Александровна»… И неуловимая, неугасающая тревога вперемешку с мигренью до тошноты.
Которая вдруг прошла. А потолок — остался. Маша повернула голову и увидела его… того самого милого немца Краузе. Он стоял вполоборота к ней у стола и копошился в бумагах.
По щеке ее скатилась невольная слеза. Машуля… все это правда. Ты одна, совершенно одна в девятнадцатом веке на чужбине…
Нет, Варт ей обещал, что она не останется одна, что он поможет ей с шоколадной лавкой и вообще…
Ох, это же его кровать, точнехонько на ней он валялся с лихорадкой. Заснула!.. Вместо диванчика — в чужой кровати, под чужим одеялом. Вот и выспалась хорошо. А куда же подевался княжич, ее брат и сват, и поддержка, и надежда⁈..
Маша приподнялась на локте, и Фриц Краузе, застигнутый шорохом врасплох, обернулся.
— Ох, Мария Александровна, — потупил он взор, совершенно не зная куда деть его и руки, — прошу прощения, мне было необходимо найти чертеж…
Инженера с его совершенно неуместным смущением было жаль. Тем более, что Маша завалилась под одеяло как была — в блузке и юбке. Только прическа разметалась, но это же не мировая трагедия. Она села на постели, чтоб ощупать и поправить шпильки и сделала небрежный жест рукой:
— Фриц, не за что вам извиняться. Это ваша комната. Мы… с братом и так чересчур злоупотребили вашим гостеприимством. Право, я не ожидала… что засну. Это вы простите.
— Мария Александровна, вы слишком устали, — живо возразил Фриц.
Он не глядя сложил бумаги в сумку и поспешил усесться на стульчике рядом. На том самом, где сидела она, прикладывая компрессы ко лбу, шее и груди мечущегося Вартислава.
Постепенно все вспоминалось и казалось таким само собой разумеющимся, что…
— … ухаживая за братом, — продолжил их благодетель прерванную фразу. — Четыре дня не отходить от его постели! Такой преданной сестры как вы, я доселе не встречал.
И он робко взял ее ладонь. Погладил. Маша не то, чтоб оторопела… все шло к тому с самого начала, но она до сих пор совершенно не представляла, что должна сделать. И замерла с нашаренной в постели шпилькой во второй.
— Вообще, такой, как вы.
Нельзя обижать Фрица Краузе. Он ей нужен. И она сама изначально поощрила его увлечение, пусть и вынужденно. Пес его знает, чего ему приспичило в нее влюбиться. Любовь к России и дева в беде — и беднягу накрыло. Фриц правда хорош. Собой и характером, увлечениями и перспективами.
Но они друг другу чужие. Что он может знать о «такой, как она»⁈. Она вовсе его избегала эти дни, насколько возможно, чтобы только не решать эти любовь-морковные проблемы.
Машуля, не продавайся жажде комфорта! Ты всегда была за настоящесть. Ты и в Польше… в смысле, в XXI веке даже не рассматривала вариант выйти замуж ради документов, как многие иностранки.
— Вы заслужили отдых. Поэтому, Мария Александровна…
— Я… — Маша мягко, но решительно забрала ладонь, — очень вам благодарна, Фриц. То, сколько вы сделали для нас — не поддается описанию.
Фриц поднял палец и полез в сумку. Вытащил пакет в отдельном конверте.
— Я ведь принес вам документы. Все получилось оформить, представляете?.. — он протянул ей, будто Маша могла что-то соображать в немецких писульках. — Вот, временное членство торгово-ремесленной гильдии, мое ходатайство и поручительство, это документы на помещение, паспорт… Дом дают старый, заброшенный, зато на Кляйн Домштрасе, это недалеко от церкви, как идти к Длинному мосту — идеальное место. Я отправил Отто с его командой прибрать и облагородить, думаю, они уже справились. Наверху можно обустроить квартирку, фрау Фрунзе обещала поделиться предметами быта…
Маша сглотнула. Если она ему однозначно откажет… все это еще будет в силе?.. Как можно отказаться от такой великолепной взятки?.. Она задумчиво теребила листки тонкой бумаги с самой смурной миной. На чашах весов честность и благосостояние… Почему непременно они должны быть на разных?..
— Не думайте, что я тороплю вас, — мягко улыбнулся Краузе, будто читая ее мысли. — Я делаю это по доброй воле, Мария Александровна, вне зависимости от вашего решения.
Маша подняла глаза на собеседника. Сероглазый, высокий, статный. Добрый и умный. Ну, чего еще надо? Заботливый, бескорыстный. Опять же — хорошее дело ведет.
Может, она сможет его полюбить?.. Это было бы честно. Постараться… Тогда… тогда можно не только «конфеты и цветы»…
— А где… мой брат? — сменила Маша невыносимо тяжелую тему.
— Чаевничает с фрау Фрунзе, — усмехнулся Фриц. — Я все никак не могу привыкнуть к мысли, Мария Александровна, что ваш брат не говорит по-русски, хотя его зовут Варфоломей.
Плечо само дернулось в ответ.
— Это если по-русски. Но он вырос здесь как Барт и не знал… наших родителей. А имя библейское, вот я и переиначила… Хотя не думаю, что он научится языку своих предков.
Потому что в таком случае она по дурости пообещала ему поцелуй. И про предков все правда: в незапамятный дохристианские времена все славяне пользовались кириллицей, между прочим. Она выясняла.
— Да, здесь он был бы Бартоломауш, хотя у него и не имелось документов. — подтвердил Краузе. — Бедняга, вырос в богом забытом селе, еще этот пожар — чудо, что вам удалось встретиться… Так вы пустились в путь ради него?
— Надеясь его найти, — уклончиво ответила Маша. Ей не нравилось увязать в собственной лжи все глубже. Но легенда есть легенда. — И мне повезло. Но на деле я надеялась открыть свое собственное дело, — она и правда ведь мечтала частенько держать собственную кафешку. И жить на втором этаже. Мечта неожиданно так близка!
И даже можно не платить за нее замужеством. Что за благородный человек.
— Но почему вы выбрали шоколад?.. — искренне полюбопытствовал Фриц. — Он всюду становится модным, однако, по-прежнему необычайно дорог…
Потому что ляпнула, не подумав, в первом разговоре, а после открестилась усталостью, горем и занятостью при «Барте».
Наверное, потому что это будто что-то исправит — Щецин снова будет пахнуть шоколадом, как в ее прошлом… или будущем. Снова станет своим.
Запутанно все у Машули, как всегда.
— Вы же сказали, в Штеттине нет шоколадных лавок.
— Нет, но шоколадные плитки можно купить в кондитерских. Шоколадные магазины, говорят, есть в Берлине, но разве это не чванство?..
— Вы когда-нибудь пили горячее какао, Фриц? — улыбнулась Маша.
— Полно вам, Мария Александровна, это же дамский напиток для укрепления здоровья! Зачем мне?..
— Так не пили?
Фриц сдался все с той же безукоризненно доброй улыбкой:
— Не припомню.
— А я припомню. И просто хочу, чтоб и вы, и другие попробовали. Ничего он не дамский. Он еще завоюет мир, говорю вам! Если уже этого не сделал. Ну, и… вообще, — она неопределенно повела рукой, потому что это «вообще» значит и «боже, что я несу», и «отстаньте», и «сама толком не знаю». — Знаете, я бы присоединилась к фрау Фрунзе и Варту. Чай я люблю не меньше какао.
Фриц поднялся со стула и галантно отвернулся к столу, пока Маша выползала из-под одеяла и приводила в порядок волосы и одежду.
Из зеркала на нее смотрела девчонка с вечно неземными мечтами, одновременно знакомая и нет. С мечтами, которые вдруг стали возможными, и от того глаза блестят именно что звездным блеском. Столько перспектив! И такая удача! Разговоры о лавке в голове уже совершенно материализовались. Заставить Штеттин запахнуть тем самым шоколадом, который принесет лет через сто фабрика «Гриф»! Да это же идея, достойная самых великих умов и мечтателей! И Маше идет прямо в руки…
Так что, вопреки обстоятельствам, вид у Маши был цветущий: полный сил и надежд, а значит все будет хорошо. Она просто неожиданно отлично выспалась и отдохнула, самое сложное будто бы осталось позади, мир наконец повернулся своей лицевой стороной, и душа жаждет свершений. Блузка помялась и перекрутилась, однако даже это не портило впечатления. Да. Так Маша выглядела, когда обожала свою жизнь на все сто. И никакой выбившийся локон не страшен. Она влюблена в мир, в себя в нем…
Она тщательно поправила одежду, не в силах сдержать глупо разъезжающуюся улыбку. Ничего, с Краузе разберутся потом. Он же сказал — он по доброте душевной это все.
Бедняга. Она будет порхать, а он подумает, что из-за него.
— Вы тоже спуститесь на чай? — сияя, обернулась Маша к инженеру. И в ответ на его встрепенувшийся взгляд сочла нужным предупредить: — Фриц… я просто хорошо выспалась, вот и полна жизни и света. Не принимайте… на свой счет, хорошо?..
— Мария Александровна, вы всегда полны жизни и света, — подхватил ее ладонь Краузе и поцеловал. А после положил себе на локоть. — Конечно, я с вами. Обещаете, что первая чашка какао в вашей лавке — моя?.
Маша кивнула с раздовольным лицом. Ну, что она может поделать… Только оседлать эту волну хорошего настроения и нестись вперед!
Вартислав.
Фрау Гертруда Фрунзе оказалась не только милейшей женщиной вроде кухарки Ядвиги в замке (пусть та и попрекала его бездушной интрижкой с травницей Хелен Ванн), но и кладезем знаний о современной жизни. А также бабушкой белокурой незамужней внучки, как раз чем-то отдаленно напоминающей юную Хелен.
Варт не любил травницу, да и травница не любила Варта, просто им друг с другом было удобно. Хелен получала защиту и покровительство. А он — всякий раз, как дышать в замке становилось невыносимо, дом Хелен и ее объятия.
Теперь же в замке, как оказалось, канцелярия, ведомство, архивы и холера знает, что еще. Мари вот говорила, даже опера будет. С ума они сошли — такое в замок пихать!
Пруссия или Германия — великая и священная империя, победившая Францию в недавней войне. Некто Бисмарк ушел в отставку, всем заправляет кайзер Вильгельм Второй.
Лина Фрунзе ушла на свою смену на фабрике (!), оставив бабушке свежую газету. Раз образованным людям положено…
Газета дала столько информации, словно воды вместо ушат вылили на него целую бочку. «Кайзер обратился с новогодней речью к Империи», «мир, построенный на силе», «продолжается расфортификация Штеттина — снос устаревших бастионов проходит по плану», «сдается комната», «напряженная обстановка в Южной Африке — интерес Империи к заморским территориям растет», «цены на уголь», «Франция и Англия с тревогой следят за планами германского флота», «скончался талантливый аптекарь Кашпировски, любим, помним, скорбим».
Пока Вартислав пытался осмыслить мировое и собственное положение, заедая бузинный отвар пряником, а фрау предлагала ему пустующую на чердаке комнатку по сходной цене, из квартиры Краузе спустилась Мари.
Следом за ней шел неизменный немец, разумеется, не сводя влюбленного взгляда. Трясогузка спорхнула первой, чуть ли не по воздуху, взметая своей юбкой бурю, подскочила к нему, с разбегу чмокнула в щеку:
— Доброе утро, братец! — и стащила пряник прямо из-под носа. — Рада, что тебе лучше!
В следующий момент она уже обнимала фрау Фрунзе с излияниями благодарности на плохом-плохом немецком, зато искренним до горизонта и обратно.
Вартислав сморгнул. Что это было?.. Коснулся щеки, которую выбрил с утра. Мари сияла, как начищенный сапог.
— Сейчас вечер, — пробормотал он. — Дражайшая сестрица.
Продрыхла целый день.
— А, плевать, — махнула рукой Мари и плюхнулась на стул напротив. — Фрау Фрунзе… te?..
И скорчила умильную рожу. Краузе, не переставая по-дурьи улыбаться, присел на торце стола и попросил у квартирной хозяйки капустного супа, если еще осталось.
— Что такая веселая? — поинтересовался Вартислав ехидно.
Обручилась де?
Хотя с ней и правда будто луч солнца упал в столовую, хоть снаружи и серо. Снег от бурана уже потаял, остатки замерзли, превратились в черноту от угля, которым топят камины в каждом доме на этой странной улице, также следующей моде Парижа.
Теперь есть такая мода «фланер» — то есть когда человек любит гулять по городу. И эта улица — Фалькен штрассе — как раз с той целью создана.
А что. Он долго глазел в окно на соседний дом и не мог поверить, что кому-то пожелалось делать такие вензеля просто так. Не ради князя или короля, или даже кайзера, а просто для красоты и человека.
— Фриц сделал мне документы для лавки, — сунула Мари ему под нос пачку бумаг. — Да и просто… настроение хорошее. Выспалась, наверное.
Еще бы. Она вещала ему что-то про Париж и свой век и интернеты, а сама все больше клевала носом, и в конце концов он ее пересадил на кровать, а сам сел на стул, пошел искать штаны и прочую одежу. Ать — а трясогузка уже натянула на себя одеяло, забралась с ногами и уснула.
Фрау Фрунзе порассказала ему, как самозабвенно Мари ухаживала за ним. Хелен такое бы в голову не пришло. Да и он к ней не пришел бы такой.
И теперь этот поцелуй в щеку… Варт снова тронул ладонью то-самое место.
Мари, прихлебывающая горячий чай из кружки, заметила и насмешливо погрозила пальцем:
— Мы договорились, братишка.
Вообще-то, договора не было. Она требовала, но он согласия не выразил.
— Да, твой жених хорошо постарался, — нырнул Вартислав в бумаги с кучей малой незнакомых терминов.
Мари показала ему язык. А после переключилась на охмурение и так уже расплывшегося инженера:
— Fritz, a chto, mozhno uzhe segodnia posmotret lavku?
После утвердительного ответа воскликнула, обращаясь уже к Вартиславу по-польски:
— Варт, уже можно пойти посмотреть, можешь себе представить? Прям щас!
— Ты не блаженная? — выдвинул Варт скорее из вредности свое давнишнее предположение.
— Очень блаженная. Прям совсем глюки от того, какая glucklich, — разулыбалась Мари. — Govoriu, Fritz, ya takaya dovolnaya! Spasibo vam.
Фриц хлебал суп и только поддакивал да замакивал хлебушек.
Он с ней с ума сойдет. Лавка?.. И она принимает такой подарок от этого слюнтяя, что и меч, наверняка, не подымет?.. А целует его — Вартислава?.. Нет слов.
Фрау Фрунзе ему подмигнула и подлила отвару.
— Значит, истерик сегодня не планируешь?
Мари рассмеялась заливисто.
— Я их вообще никогда не планирую. Но сегодня нет, не должно… Хотя, Варт, ох, такие состояния, когда меня несет, опасные, признаю.
Как великолепно легкомысленно рукой махнула.
— Особенно для кое-кого, кто влюблен в тебя.
— Влюблен?.. — возмутилась трясогузка. — Не преувеличивай! Он просто добрый человек. В отличие от некоторых.
Варт так и поперхнулся пряником. Он, вообще-то, ее несколько раз от смерти спас и все слезы вынес, и он — не добрый⁈. Да он сам не ожидал, какой добрый!
Пальцы сами собрали крошки одну за другой, раздраженно скатывая в комок.
— Для меня опасны — иногда я подозреваю, не биполярное ли это расстройство, — понизила Мари голос. — Ладно, мы пойдем, пока еще светло, — Фриц как раз вытирал мякишем опустевшую тарелку. — Хочешь с нами?.. Я еще по Штеттину не гуляла, только когда тебя несли, но разве ж это гулянье — сама не своя была… А это, вроде, улица, где мне жить доводилось, пусть и недолго… Тут на углу через лет десять кино откроют. И оно прям до моих дней доживет — представь? Самое старое из непрерывно действующих в Европе. Можем посмотреть. Ах, ты ж не знаешь, что такое кино…
Что за вопрос. Он ее с этим хмырем вообще одну отпускать не собирается. Он не просто обручаться полезет, и будет прав. А у трясогузки ни капли здравого смысла. Расстройство. Вот единственное верное слово в ее устах.