And you singing a song thinking this is the life,

And you wake up in the morning and your head is twice a size

Where you gonna go, where you gonna go, where you gonna sleep tonight?

(и ты поешь, думая, что это и есть жизнь,

просыпаешься, а голова идет кругом:

куда ты пойдешь, куда ты пойдешь, где ляжешь спать, когда настанет вечер?)

Amy McDonald. This is the life

Вартислав.

И на мысль не пришло отказаться от прогулки. Коли век угля и металла уж должен сделаться их с «сестрой» домом, нет лучшей стратегии, кроме как отправиться в самое пекло. Вартислав не мог себе представить, что творится там, где шатаются фланеры. И станет ли он одним из них, когда пойдет поглазеть, как живется тем, кто читает газеты?..

Но Мария собиралась так целеустремленно — натянув смехотворно тоненькое пальто с мехом, которое придарил ей хлюпик Фриц. Застегнулась на все пуговицы, крутится перед зеркалом. Довольная. Красивая. И совершенно бестолковая.

— Накидку сверху надень, — буркнул Вартислав. — Задубнешь.

Присмотрел на вешалке, ту самую, из подземелья. Никак фрау Фрунзе хозяйственно выстирала — уже не пахнет. Встряхнул, кинул на плечи.

— Эй! — вскричала Мари, попытавшись сбросить полезный предмет одежды, так что пришлось придержать, и завязать под подбородком завязки. — Некрасиво!

— Зато тепло.

Вартислав поискал свой дублет. Но того на вешалке не нашлось.

— Милок, — отозвалась зоркая фрау Фрунзе. — Там… дыра была. От ножа…

И смотрит так на него — а вдруг пояснит, кто его и как?

— Свои предали, — скупо ответил. — А плащ?

— Дивный твой плащ… Херр Краузе забрали.

Херр Краузе, легок на помине, спускался по лестнице, упихивая сумку бумагами.

— Чего вы там болтаете? — поинтересовалась Мари. — Я ж не понимаю ничего, толмач. Переведи.

А пусть себе додумывает. Вартислав сделал шаг к ступеням и преградил инженеру шаг. Тот едва на него не натолкнулся. Чутка отшатнулся, моргнул, поправил очки.

— Барт? — поднял брови.

Вот кто фланер, наверняка. Без дела шататься готов да печеные яблоки на палочке Марии покупать и лавки, голову задуривать.

— Фридрих, — в тон ему ответил, что знал, кто чего стоит, — где моя одежда?

Даже штаны в шкафу откопал другие. Застежки дивные, но крой удобный. А вот рубаха Краузе ему не подошла, пришлось сорочку спальную заправлять.

— Барт, — не смутился интеллигент, — в такой нельзя по улице расхаживать. Вы и так… странно появились. Мне стоило немалых трудов замять вопрос вашего появления. Понимаешь?

— Не понимаю. Что тебе не нравится?

Мари влезла между ними, тревожно хмуря брови.

— Эй, что ты творишь, Варт? On vas obizhaet, Fritz?..

Пора браться за русский. Он подумывал и прежде, потому как в Балту и Россия совалась: Новгород, Псков. С рожью, пенькой, мехами, смолой. Да все редко, все далеко. Зато обманывали бы русичи меньше, коли бы их понимал.

— Vse harasho, — отстранил трясогузку, не спуская взгляда с немецкого интеллигента.

— Mariya Aleksandrovna, ne izvolte volnovatsa. Барт, вам стоит учить язык ваших предков.

— Не представляете, как часто подумываю об этом. После встречи с сестрой. Каковы ваши намерения в отношении нее?

— Самые серьезные.

— Не думайте, что вам придется просто, Краузе. Так что предложите мне надеть, раз моего мне не оставили? Попрошу отдать только брошь с плаща.

— Брошь? — удивился Фриц, с каменным выражением лица выдержав все прочее. — Но при вас не было броши.

Родовая брошь! Вартислав схватил хлюпика за грудки.

— Варт! — пискнула трясогузка, вцепилась ему в руки. — Не твори глупостей!

— Твой жених — вор, — процедил Варт ей по-польски. А потом Краузе по-немецки: — Это была единственная память о моей семье.

— Но Мария Александровна говорила, вы не знали своих родителей?

Варт скрипнул зубами. Насочиняла трясогузка, и нельзя слова поперек…

— Тех, кто меня вырастил. Тебе не понять.

В угоду трясогузке отпустил многострадальный воротник совсем не испугавшегося интеллигента.

— Правда не было броши, сожалею, — миролюбиво сказал Краузе. — Моя одежда будет вам маловата… Хорошо, дам вам охотничий свитер — он будет побольше, должен налезть. И надевайте свой плащ, сейчас принесу. Мороз ударил. Mariya Aleksandrovna, ne volnuytes, vse horosho.

— Da, vse harasho, — буркнул и Варт.

Только жалко броши.

— Сейчас принесу, — поспешил Краузе наверх.

Вартислав, насупившись и сжимая-разжимая кулаки, отошел от ступеней. Фрау Фрунзе укоризненно покачала головой. А вот Мари пускала из глаз в него молнии, хмыкнула, задрала нос и отвернулась.

— Он принесет мне свитер. И плащ, — пояснил Варт.

— Чего ты развел сцену на сей раз?

На сей раз⁈. Можно подумать, он в этом хорош. Сцены и истерики — Мариина прерогатива.

— Брошь пропала. Родовая.

— И ты думал, что Фриц… — ткнула Мари его в здоровое плечо, а потом ойкнула: — Постой… с грифоном такая?

— Ну да! Ты видела?..

— Кажется, она в казематах выпала…

— Что значит в казематах выпала⁈.

Вмешалась на сей раз фрау Фрунзе, взяла его мягко за локоть, с недюжинной силой дернула прочь от Марии, к столу.

— Может, мятки выпьешь, милок? Успокоит тебя.

Вартислав крякнул. Чтоб их, всех этих женщин проницательных…

— Спасибо, но мы уходим.

Краузе швырнул ему плащ и свитер еще с верха лестницы.

— Фрау Фрунзе, отведу наших гостей смотреть лавку.

Как это безобразие надевается?.. Варт покрутил странную шерстяную вещь так и эдак. Мари подтолкнула в бок, показала… в дыру просунуть голову. Ему бы и на мысль не пришло!..

— Ах, милые мои, ни пуха вам, ни пера! А ты, Барт, не хулигань! А то девушки любить не будут.

— Прости, — прошептала Мари, блестя обеспокоенными глазами. — Это я виновата. Расстегивала, когда ты упал, и не подумала… Я поищу…

— Ладно, — великодушно похлопал Варт ее по плечу, не глядя, — не страшно. Пойдем… смотреть твой Штеттин.

Запахнул плащ поверх этой чумной одежи, пальцы привычно потянулись застегнуть… и наткнулись на пустоту. Эх.

* * *

Маша.

Штеттин вечерел. Честно — Фалькен штрассе, она же будущая улица Польской армии (ересь какая! выходит, Щецин Польше почитай и не принадлежал, а… Ягелло теперь на купюрах печатают, как родного…) — выглядела божественно. Высокие дома — не отреставрированные, а едва возведенные, еще не все. Квартирные и виллы для зажиточных семей со слугами. В такой вот комнатке слуг она и жила один месяц — снимала…

Широкая аллея, все эти пилястры и баллюстрады, витые перила балконов, цветная штукатурка пастельных тонов, которую и сгущающиеся сумерки не скрывали. Дымящие трубы каминов, теплые квадраты окон, прогуливающиеся прохожие от лавки до лавки. Дамы придерживают платья, и она тоже может так…

Маша с наслаждением приподнимала свою юбку на каждый шаг, с самой витой лестницы из квартиры Краузе. С Вартом она не разговаривала — было стыдно за брошь (она ведь заметила тогда, в подвале, что там птичья голова — грифон Грифичей как он есть, дурья Машулина башка) и стыдно за то, что этот стыд не мешал ей пьянеть от счастья. Просто Маша привыкла, что столь незамутненные моменты предугадать невозможно, а потому и профукивать несправедливо. Никогда не знаешь, пришел ли он надолго и когда повторится.

Она бы и снежком запустила или в Варта или даже в Краузе, но один дулся и вообще она как бы виновата, а другой влюблен и добр, и потому лишнее расположение, даже в виде снаряда в спину — лишнее.

Так что она никого не трогала, тихонько радовалась юбке и подставляла ладонь под кружащиеся снежинки, еле сдерживаясь, чтобы не закружиться под фонарями. Газовыми, судя по тому, что их зажигали фонарщики в цилиндрах и черных плащах. Шок. И кина не надо…

А в ее Польше только пару лет назад провели кампанию по ликвидации каминов. А ведь раньше реально такие же трубочисты ходили…

Варт и Краузе тоже шли молча. Княжич, правда, вертел головой и то и дело ронял челюсть, пусть и старательно спохватывался. Маша посмеивалась втихаря: пусть учится парень — головастый, быстро схватывает, толмач и купец. И нехорошо так, он к ней очень благородно и честно, пусть и колючка: Маша ж тоже не подарок, далеко не подарок. Подергивал бедняга плечами то ли потому, что чувствовал себя скованно, то ли свитер Фрица был маловат. Сел в облипку, аж смешно.

Вывернули к церкви, прошли в сторону реки… Брама Портова. Мир изменился до неузнаваемости, а она стоит. Все так же без стен по соседству.

Со всеми своими барельефами… Мари так завороженно и застыла внизу, разглядывая сие чудо как старого знакомого незнакомца — шведское или прусское, но, судя по застопоренной реакции Вартислава — не померанское.

— Это ворота?.. — указал он пальцем с недоумением.

Так и читалось между строк «а стены куда дели и какой тогда в них толк?..», но умный толмач понимал, что надо бы о том смолчать.

Краузе с готовностью включил экскурсовода, переводя сам себя то на русский, то на немецкий:

— Брандебургские ворота при сносе стен было решено оставить. В качестве памятки истории Штеттина.

— Брандебургские?.. — удивилась Маша.

— Да, дорога из них вела прямиком в Берлин. Мешали движению, конечно, но я отстаивал это решение. Ценности нужно беречь, что в подземельях, что на поверхности. Попомните мое слово: они еще не один век простоят!

— Еще бы! — живо закивала Маша. — Конечно, простоят, Фриц!

«И я их узнаю». Машуля, едва не спалилась.

Краузе кашлянул, улыбнулся чему-то своему, отвел взгляд и продолжил:

— Обратите внимание на изображение орла — символ империи там, вверху…

Одновременно с товарищем по несчастью Маша устремилась взором вслед за вытянутым пальцем инженера:

— Тоже мне, орел, — фыркнул Вартислав. — Пясты вон с орлом хорохорились, да угасли давно, а грифон до сих пор жив.

Ой. Он не в курсе?

— Знаешь… — прошептала Маша по-польски в ответ, — Грифичей уже нет, по ходу… Замок теперь у чиновников.

— А и верно… — Вартислав помрачнел. — Запамятовал…

— Клянусь, я буду искать твою брошку, пока не найду, — виновато пообещала Маша: это ж все, что теперь от Грифичей осталось… Не считая замка. Вглядываясь в изображения на воротах, вдруг ойкнула: — Смотри… это же Виадрус?..

Вартислав перестал дышать, из его груди вырвался присвист.

— И здесь он!

С барельефа на них и правда смотрел бог Одры с волосами из водорослей, короной и хвостом.

— А это, — заметил их интерес не понимающий польского Краузе, — согласно мифическому преданию, бог Одры, Виадрус.

— Мы знаем! — выпалила Маша одновременно с Вартом по-польски: пострадавшие от божьего хвоста, так сказать.

У княжича и вовсе на скулах быстро заходили желваки. Маше казалось, у нее тоже. Если это возможно. Заманил и бросил ведь, водоросль зеленая, мелочь пузатая, борода мохнатая!

— Пойдемте, — позвал Краузе, протягивая руку. — Становится скользко, мороз крепчает — не стоит гулять слишком долго.

Привычно перевел Варту, и тот буркнул на вечном немецком:

— Ich bin kein flaneur!

— Что ты сказал? — дернула Маша его за плащ, одновременно неудобно поскальзываясь, впиваясь покрепче в грубую ткань и удерживаясь на ногах.

— Что я не фланер. А ты — фланер. Ты шаталась по Парижу!

— Фланер?..

Это еще что за словечко?..

— Идиот, который любит гулять по городу без дела.

Маша насупилась и отпустила плащ.

— Между прочим, в этом нет ничего идиотского. Это радость жизни, вот! Во французском есть даже такое понятие «joie de vivre»!

— Долой французов. Я человек дела. Держись, а то упадешь!

Краузе в тот же момент галантно предложил ей руку: дорога шла под горку, к церкви, и скользота в тонких сапожках чувствовалась особо остро. Это тебе не угги с пенковой подошвой.

— Мария Александровна?..

«Мария Александровна» в недоумении перевела взгляд с одного мужчины на другого. И когда она так вляпалась?.. Молча вцепилась в средневековый плащ княжича.

— Брат меня поддержит, Фриц, благодарю!

Меньшее из двух зол.

— Что, женишок не угодил? — насмешливо шепнул Варт ей прямо в ухо, подхватывая под локоток в подражание Краузе.

Такого в средневековье разве было?..

— Сам ты женишок! — фыркнула Маша, но руку выдергивать не стала. Из чистого практицизма: иначе грохнется, а здоровый копчик — ценная валюта в мире морфия…

— Да нет, я младший брат.

А съязвил так, словно она еще и виноватая вышла! Что за гад и вредина!

— И потому вредный такой, ага…

Варт открыл было рот, дабы ответить достойно на подкол, но взгляду открылся собор, глядящий на Одру. Маша не сильно помнила название, но… Это был именно он, тот, что смотрит на Вышинскего, где ходит трамвай, где недалеко живут мама с папой…

Шмыгнула носом. Будут жить. А Маша не будет.

— Стоит, — выдохнул негромко Вартислав, адресуя восторг собору, и остановился. — Здесь венчались Филипп с Софией… Но все равно родила невестка мертворожденного…

— Вот и Кляйн Домштрассе, — кивнул Краузе, увлекая Машу в обход величественного готического здания. Или какое оно там. — Вы ведь православная, Мария Александровна? Тогда наш храм вам не…

— Ничего, — пресекла Маша неуместные религиозные разговоры. — Я с уважением отношусь к католикам тоже. Значит, моя лавка будет здесь?

— За углом, — улыбнулся Фриц, будто она прошла какой-то тест.

— Ага, «магазинчик за углом», прям как у Мег Райан в «Вам письмо»… — пробормотала Маша.

Не зря говорят, что в светской беседе стоит избегать тем религии и политики… Вечно подводные камни, а ты гадай.

Вартислав отстал у входа в собор, размышляя о судьбе родственников и коварной смене времен, а Фриц, не то оправдываясь, не то заговаривая зубы, завладел Машиным вниманием:

— Конечно, впритык почитай к собору, но дом пустовал, никому это не нравилось, так что духовенство благословило ходатайство, что и ускорило дело… Ну, и здесь все же безопаснее, чем у самого порта — не извольте гневаться, Мария Александровна — но как я могу не беспокоиться о вашей судьбе, хоть вы и жаждете вести дело сама… Зато здесь все равно оживленно, да и бежать укрыться есть куда…

Да, приходилось свернуть в сторону от собора, но прямо на переулке. Маленькая обшарпанная дверь, замызганное окошко, забитое крест-накрест, на стене что-то написано по-немецки, наверняка ругательство… Как-то так себе вдохновляет… Маша укуталась в свою «казематную» накидку и поежилась. Фриц Краузе осмотрел вход и окно, цокнул языком:

— Вы простите, Мария Александровна, Отто и Лео — ребята простые, декором не избалованные. Зато внутри все должно быть толково… Уже думали, как назовете лавку?

Варт подходил крупными шагами, хмурый, как грозовая туча.

— Может, «Грифон»? — предложила Маша. — В тему истории, так сказать…

— Какое оригинальное решение! — Краузе вставил ключ в скважину, повернул, и дверь открылась прямо без скрипа. — Электричества, конечно, сюда пока не провели, но, возможно…

— Кто грифон? — уловил подошедший Вартислав знакомое слово, с презрением оглядывая здание.

— Ты, — высунула Маша язык, а Краузе ответила по-русски: — Электричество было бы очень кстати, — и нырнула следом в темноту своего будущего дома.