А где-то лондонский дождь до боли до крика

Поздравляет тебя, и на каждой открытке

Я с любовью пишу «С днем рождения, Вика».

Корни. Вика

Вартислав.

Сон казался тяжелым, словно придавило пушкой. Нестерпимо хотелось пить. Разлепить веки было почти невозможно, однако необходимо, чтобы отыскать кувшин и справиться…

И первой он увидел ее. Трясогузку Марию, что спала прямо на его груди, морщила брови в страдании и держала его ладонь тут же, под собственной щекой, в своих ладонях.

В далеком детстве он страдал лихорадкой. И так переживала над ним мать. Но после слегла сама и умерла. Это единственное воспоминание: он открывает глаза, словно после долины смерти, и видит ее. А после…

А после все. Один. До сего дня.

Тяжелый вздох вырвался из груди, и Мари встрепенулась, проснулась, встретилась с ним смятенным мутным взором.

— Варт?..

— Мари.

Что она делала здесь, у его одра?.. Неужто дел нет других?.. И от чего так тепло на душе от того, что она здесь?

— Живой, — выдохнула девица, и в очах у нее блеснули слезы.

Вспомнилась та ерунда в казематах, что с ними приключилась. Взрывы. И Париж с башнями.

— В Париже правда железная башня?

Она рассмеялась и расплакалась сразу. Вытерла под носом и щеки, улыбнулась.

— Правда.

— Ты видела?

— Видела.

— Расскажи, — потребовал Вартислав и сжал ее ладонь. — И… дай попить.

— Ромео, — щелкнула Мари его по носу. — Ты ведь обещал не оставлять меня одну. А сам что?..

Бухнула в стакан воды, приподняла его голову над подушкой.

Он хотел сам: он всегда все сам, но тело откликалось неохотно, а Мари пожурила:

— Расплескаешь сам. Пей.

Мелкими порциями вода заструилась в разбухшее словно от пыли горло. Блаженство. Варт тянулся за стаканом, судорожно сглатывая, и мечтая еще и еще, но трясогузка сурово отмеряла по чуть-чуть.

— Успеешь, успеешь. Три дня таки не пил, теперь уж все впереди. Теперь все будет хорошо, княжич.

Опустила его осторожно, отставила стакан, потерла руки. Неловко усмехнулась:

— Тяжелый ты.

— Я… не княжич, — пробормотал Варт, ворочаясь поудобнее, и оно получилось. — Ты же знаешь.

— И что с того?.. Ты ведь все равно был его сыном. Так что все правда и… звучит приятнее. Для всех.

Поправила ему прядь волос, и так у нее это тепло получилось. Варт впервые, наверное, не хотел знать что там, за стенами комнаты. Не строить планов, не выживать, не решать, а просто быть здесь и сейчас.

Хотя и не стал бы врать, что он княжич. Новые наследники Грифичей вовсе о нем знать не должны.

На потолке была странная лепнина. Будто и дешевая, а с таким количеством завитков, что в глазах рябило. Голосок Марии прорвался как из ниоткуда:

— Так что тебе рассказать про Париж?

Верно. Париж. Несусветица там какая-то.

— Про башню. И про открытки. И, — вспомнилось вовремя нужное слово, — про газеты.

Мари опять захихикала.

— А газеты тут причем?..

— Каждый образованный человек таки читает, — со знанием дела пояснил Вартислав.

Память, к счастью, возвращалась быстро. После горячки всяко бывает. Ему повезло. И рана почти не болит.

— В мое время газеты почти вымерли. Но здесь… здесь да, — закивала она задумчиво, поправляя короткий локон за ухо. — Газеты и сплетни — основной источник информации. Оба не слишком надежны, разумеется. Это такие печатные листки с новостями.

Умно. Вартислав вдруг заметил, что ее странная одежда сменилась. Шею и грудь охватывало изысканное кружево. Взгляд невольно заскользил дальше, когда он вытянул шею (даже почти не больно вышло) — там была девичья талия, какую показывать было не принято, а ниже — юбка. Поднял глаза обратно к лицу и встретился с ее насмешливым взором.

— И что скажешь? — расправила складки шелестящей коричневой не то мягкой парчи, не то жесткого бархата. — Про газеты и Париж сразу забыл?

Язва, а не девица.

— Замерзнешь, — сделал Вартислав вывод и повернул шею к стене. — Ты не умеешь одеваться, Мари.

Со стены на него смотрел гобелен со сценой охоты. Только сразу понятно, что художник на охоте не разу не был. Романтика одна, никакой крови и хаоса.

Выше оказался потолок, который он уже видел, напротив — закрытое кружевной занавеской окно.

В кружевах шторы угадывалось высокое светлое строение напротив, а в животе — голод.

— Фриц мне и пальто достал, не боись.

Фриц Краузе. Это имя прозвучало неприятно, и Варт ехидно полюбопытствовал:

— А про волосы что ему наплела?

— Что я их обстригла в знак сочувствия жертвам гильотины.

— Что?..

Новые слова его доконают. Как и трясогузкина изворотливость. Ни йоты стыда!

— Я однажды читала в интернете, будто короткие прически вошли в моду после Французской революции. Аристократам рубили головы, девушки разных стран, чтоб их поддержать, стригли волосы, — она провела рукой по шее, — вот как раз так.

— Ерунда какая.

— Ерунда. Но Краузе поверил. Он вообще куда менее подозрителен, чем ты.

— И потому долго не протянет, — припечатал Варт. — Интернет — это твоя любимая книга?

Она снова засмеялась, будто над непутевым ребенком и потрепала его по голове. Варт насупился, сложил руки на груди и перешел к делам насущным:

— Где мы?

— У Фрица на квартире, в новом городе. Тебе ставили морфий: начиналось заражение, приходилось чистить рану, устранять лихорадку. Ты, — обиженно ткнула трясогузка его в плечо, — обещал, что я не буду одна! А сам провалялся четыре дня между жизнью и смертью!

Четыре дня… Для лихорадки не так уж много. И он, пусть и слаб да голоден, но вполне жив и здоров теперь. Смутно узналось незнакомое слово. Отто говорил его там, в казематах.

— Морфий возят контрабандисты.

Мария шмыгнула носом и резко встала, одергивая свою юбку. Довольно резко возразила:

— Не знаю насчет контрабандистов, но доктор кажется приличным человеком.

Доктор! Квартира… Такие услуги задарма не оказывают.

— Чем ты расплатилась с очкариком, женщина? — подозрительно прищурился Вартислав.

Потому что мысль о том, что Мари сделала то, чем платят женщины за покровительство, ему почему-то не понравилась. Еще и ради него.

Мари пожала плечами и отошла к окну. Обняла себя за плечи. Неужто правда?.. Вартислав подтянулся по одеялу и сел ровно, готовый заняться кровною местью. В спине на сей раз настойчиво закололо, но на боль можно не обращать внимания. Не сейчас. Лихорадка прошла, остальное ерунда.

Взор искал оружие, но в диковинной комнате было не слишком много вещей. Узкая кровать у покрытой гобеленами стены, тумба со стеклянным кувшином и полупустым стаканом, стул, на котором она только что сидела. Стол, заваленный чертежами, у того самого окна и оттоманка с печально сбитым покрывалом.

Мерзавец-инженер. Варт сжал кулаки добела и сдернул одеяло. Обнаружил лишь сбитую сорочку на себе и озадачился, что теперь. Он всегда спал в штанах. А драться в сорочке…

Мари неожиданно подала голос:

— Я сказала, что варю шоколад, и расплачусь… с дохода. Краузе хлопочет, чтоб мне открыть лавку, хотя и твердит, что не возьмет с нас денег. Морфий стоит недешево. Но Фриц… Фриц хороший человек. Все получится. Просто должно!

Плечи ее вздрогнули, а голос треснул, как стекло.

Шоколад — тоже контрабанда. И вообще неизвестно что такое, которое еще и варят. Но вот открыть лавку… Трясогузка и… лавка?..

Но это много лучше, раз больше ничего не было. Контрабанду он ей достанет. И в лавке подсобит. Расплатятся, разберутся с шоколадом энтим. Еще будет платить за него лекарям и хахалям! И считает ведь, будто это что-то очевидное.

Варт почесал затылок. Она же обиделась на него почему-то. А он упустил, от чего и когда. Так что миролюбиво предложил, похлопав по стулу ладонью:

— Ладно. Расскажи про Париж. Значит, ты там видела железную башню?

Мари развернулась. Юбка, талия и кружево ей куда больше к лицу. Даже волосы убраны шпильками. Теперь и правда на знатную панночку похожа. Вроде Софии, когда ее к Филиппу привезли на свадьбу. Он бы на такой даже женился — а что.

— Конечно, я же уже тебе сказала, у тебя точно нет обсессивно-ко… Ты зачем встал⁈

Поразительно. Еще и «конечно»!

— Я не встал, я сижу. И что город — правда модный? Башней?..

Купцы рассказывали, что там грязно, вечные заварушки, по улицам текут испражнения. Зачем трясогузку понесло в такие гадкие, пусть и модные, края? И что может поменять башня из железа?..

Но Мари уже подлетела, сердитая, как фурия, начала его обратно на подушку заваливать, приговаривая:

— Доктор сказал, что тебе нужен полный покой, а ты мне тут уже козликом прыгаешь! А ну лежать и не дергаться! А то…

— А то что? — усмехнулся он, сопротивляясь скорее ради забавы.

При чем тут козлик?.. Он же сел просто. Какая же трясогузка милая, когда сердится! И переживает.

— А то про Париж не расскажу!

Ее лицо оказалось близко, и от того так сладко заскребло в груди, даже голод забылся. Эти ее глаза, похожие на кухоль с пивом, и шторм в них, будто он лодчонкой тонет в нем…

Мари тоже, видать, почуяла что-то эдакое, совершенно смутилась и собралась было отпрянуть, но Варт правой рукой удержал ее за благословенную тонкую талию. Еще хотя бы мгновение. Ее бы сожгли за колдовство, потому что что это, как не колдовство-то?.. Но он бы не дал сжечь, ни за что на свете.

И за морфий, и за шоколад платить тоже будет он, а не она. Она просто…

Девица жестко уперлась ему в грудь ладонями.

— Сбрендил, гусь хрустальный⁈ — неподдельно возмутилась, будто и вправду принцесса. — Немедленно отпусти!

Варт весело усмехнулся, но послушался. С самым суровым видом Мари натянула ему худое белое одеяло до подбородка, только румянец сдавал ее с потрохами. Покашляла, возвращаясь на стул и чинно складывая ладошки на коленях, а затем молвила наставительно:

— Ты все еще болен, так что поумерь свой пыл. А радею за тебя, потому что ты мне как младший брат, так что не надо тут себе строить радужных замков с единорогами, понятно?

Ну-ну. Краузе ей младший брат.

— Я послушен, как вышколенный пес, — поднял Вартислав ладони в знак капитуляции. Зато, раз уж он тут больной, не грех и покапризничать — никогда прежде не доводилось: — Так что давай про Париж. И поесть.

Настала очередь Марии усмехнуться. Она глянула на часы.

— Фрау Фрунзе принесет обед через четверть часа. Это квартирная хозяйка Фрица. Добрая женщина прониклась историей младшего брата хорошей знакомой расчудесного херра Краузе, — пояснила чертова трясогузка многозначительно, — так что наверняка какой-нибудь бульон для тебя состряпала.

Тьфу. Уже всем растрезвонила свои выдумки.

— Бульон⁈. Я хочу мяса!

— Все в свое время. Ладно. Слушай про Париж… — очи ее враз упорхнули в туманные дали, ей одной ведомые, и Вартислав умолк, и вправду как ребенок плененный рассказом бродяги о далекой стране.

— Наверное, он тут совсем другой теперь… Или еще. Но у нас про него говорят… ну, говорили, что это город любви. Я не задавалась вопросом, когда так стали считать. Но именно Эйфелева башня для всех куда важнее Лувра почему-то. И туристы везут домой брелки и магниты именно с ней, и даже в Версаль не факт, что съездят… Но башня — маст хэв! Идиотизм, верно? Железная постройка, из арок и лестниц. Элегантная, хотя и не так, чтоб слишком. Полнейший модерн, я не по этой части. Говорят, и правда в этом веке народ бранился, что уродство и что неба не видно. Ее почти с каждого закутка рассмотришь над рекой. И стеклянный купол ботанического сада, и сады Тьюильри, где играет аккордеон уличного музыканта…

— И ты встретила там любовь?

— Я⁈. Да куда там! — Мари так удивилась, что даже расхохоталась. — Я только лебедей на Сене кормила. Вместо того, чтобы есть самой — на вторую булку у меня денег уже не было. Они так забавно берут из пальцев хлеб, чуточку пощипывая, но это так мило, знаешь… Тогда еще Нотр-Дам был цел, и атмосферка… А еще, знаешь, в нем всегда были круглые площади, а улицы расходились как лучи звезд, и Щецин был такой, и водителям жуть как не нравилось… А оказывается — Фриц сказал — что только двадцать лет назад Париж перестроил барон Осман, чтобы гигиену в городе улучшить и предотвратить забастовки и баррикады на узких улицах старых кварталов… На аллеях удобно устраивать парады и контролировать несколько улиц за раз, и некоторые города подхватили эту моду, как и наш. Представляешь?.. А всю жизнь Париж был другим, не таким, каким мы его знаем! Мы вообще ничего не знаем, по ходу, я в шоке просто!

Варт уже насмерть полюбил этот ее жар, с которым она все делала, и век бы слушал, но уточнил важную, смутно знакомую деталь:

— А Штеттин перестраивает Краузе?

— Краузе только помогает. Один из младших инженеров, и он больше по взрыву фортификаций…

Мари вдруг поджала губы и выдала обиженное:

— А вообще, мог бы и поинтересоваться, как я в эти дни без тебя! А он сказки про Париж требует…

Ох, она ведь уже несколько раз это говорила, а он все про свое…

* * *

Маша.

Вартислав Грифич — не просто заноза и эгоист, но еще и совершенный нарцисс. Вот что он себе возомнил, будто, раз она за него переживает, то и целовать можно⁈. Он, вообще, кириллицу не умеет, а они договорились тогда, так что нечего!

А еще он младше и дурак с рапирой наперевес. Одну ее бросил. Не по собственной воле, конечно, но злиться это на него не мешает! И даже не спросил, тяжело ли было! Про Париж ему рассказывай, будто это главное самое!

Краузе, конечно, просто находка. Поверил всему, что она рассказала — даже стыдно. Но выбора у нее особого не было. Скажи она правду, он бы решил, что Маша сумасшедшая и отправил бы в дом… как они их тут называли. Не терпимости, а иначе как-то, но они уже сто процентов существовали. И переживал бы при этом, и ответственность чувствовал, хотя какая его вина в том, что их бог-ведро так вот кинул?..

Это с Вартом можно поцапаться, и ничего никому за то не будет. А Фрица жалко. Он добрый и мягкий и умный, он такого не выдержит, и жаль его потерять. Варта тоже терять было страшно, но Варт теряться и сам не станет.

Он — вон — и уколы морфия пережил в здравом уме и памяти, хотя она умоляла доктора уменьшить дозу, а то побочки те еще, контролировала каждый укол и перевязку, несмотря на гадости гноя и открытого мяса… Врала, что это в России открыли. Благо, Краузе при том не было — его вызвал бургомистр по поводу казематных штук. И доктор был уступчив и сносно говорил по-польски.

Но это не отменяет факта, как ей страшно было совсем одной остаться, как жалела, что желала ему заржаветь…

И что опять желает.

— Прости, Мари, — просто сказал Вартислав и дотянулся до ее руки на коленях, легонько пожал. — Я был не прав.

Маша так и разинула рот. Вот уж чего не ожидала, так не ожидала. А Варт продолжил без всяких издевательств:

— Ты сказала, что открываешь лавку?

— Я… да… просто я должна была работать на шоколадной фабрике… там, у себя. Вот и подумала… Ляпнула, а Краузе воодушевился и предложил, говорит, дело прибыльное и много есть пустых домов у набережной, где попробовать можно… Но мне страшно очень… Где я товар доставать буду? И реклама, и документы, и все…

Она с недоумением смотрела на свою ладонь в его. И вроде надо забрать, чтоб мальчик ничего не надумал лишнего — ведь какая любовь с тем, что младше, да и еще гол как сокол — а вроде совсем не хотелось, он словно силу какую в нее вливал этим пожатием.

Говорила всякую бессвязную чепуху, и становилось легче.

И кто тут эгоист тогда. Со вздохом Маша вытянула пальцы, потихоньку, один за другим. А Варт возьми да скажи:

— Положись на лучшего в Померании купца, Мари.

И ткнул себя в грудь.

— Будет у тебя шоколад.

* * *