Справедливость требует признать: не всё в богословии Пелагия было ложным. Как и любой еретик, он сочетал истинные положения с заблуждениями. Пелагий верно учил о необходимости нравственного усилия, о серьёзности греха, о реальности Божественных заповедей. Его аскетическая строгость и моральная требовательность сами по себе не составляли ереси — напротив, они находили параллели в лучших образцах христианской аскетики.

Однако приведённые толкования Златоуста на Послание к Римлянам обнаруживают нечто более существенное, нежели случайное совпадение отдельных формулировок. Перед нами структурное тождество богословской парадигмы. Пелагий утверждал: «Бог призвал тех, о ком знал, что они поверят». Златоуст учит: «Бог, знающий тайное и могущий испытывать способности разума, ещё прежде поступков знает добрые наклонности человека и избирает его». Логика одна и та же: избрание основано на предвидении человеческих заслуг; благодать прилагается к уже существующему «благородству произволения».

Это толкование предопределения отражает центральный нерв пелагианской антропологии — учение о либертарианской свободе воли. Согласно этому учению, человеческая воля остаётся ничем не обусловленной, полностью автономной, способной к равновероятному выбору между добром и злом. Грехопадение Адама не затронуло этой способности в его потомках. Каждый человек стоит перед Богом как новый Адам — со всеми возможностями и без унаследованных ограничений.

В рамках такой антропологии избрание Божие не может быть безусловным. Если воля автономна, Бог не вправе определять её выбор — это нарушило бы саму природу свободы. Единственное, что остаётся Богу, — предвидеть, как человек воспользуется своей свободой, и на основании этого предвидения вынести решение об избрании или отвержении. Благодать становится ответом на человеческую инициативу, наградой за предузнанную добродетель.

Пелагий, таким образом, не изобретал новое учение — он логически развивал и систематизировал то, что уже присутствовало в определённой линии предшествующего богословия. Златоустово толкование образа горшечника показательно: различие между сосудами чести и бесчестия «зависит от свободного произволения человека», а не от решения Бога. Фараон погиб «вопреки воле Божией». Бог «миловал сколько мог». Эти формулировки содержат в зародыше всё то, что Пелагий впоследствии выразит с большей последовательностью.

Заслуга Пелагия — если можно так выразиться о еретике — состояла в том, что он довёл эту логику до её естественного предела. Он показал, куда ведёт учение о ничем не обусловленной свободе воли, если следовать ему без оговорок. Передача греха Адама? Невозможна — это нарушило бы автономию воли. Предваряющая благодать? Не нужна — воля и так способна избрать добро. Безусловное избрание? Несправедливо — Бог должен учитывать заслуги.

Церковь осудила Пелагия. Но осудила ли она те предпосылки, из которых он исходил? Карфагенский и Оранжский соборы дали утвердительный ответ: да, осудила. Анафеме подверглось не только заключение, но и основание — учение о неповреждённой свободе воли, о способности человека к спасительной инициативе, о благодати как ответе на человеческое произволение.

Однако в позднейшем богословии — как восточном, так и западном — эти предпосылки продолжали жить под иными именами. Синергия, содействие благодати, отклик свободной воли — всё это предполагает ту самую либертарианскую антропологию, которую соборы отвергли вместе с пелагианством. Пелагий был осуждён, но его богословская парадигма, освобождённая от крайних выводов, продолжила существование в респектабельных формах.