Несмотря на отъезд Пелагия и Целестия, учения, связанные с обоими, распространялись и находили восприимчивую аудиторию в Римской Африке в последующие годы. Августин пытался своей проповедью и писаниями предотвратить обращение людей к делу «пелагиан».

Дискуссия вспыхнула с новой силой. Ее начал Иероним, вероятно, после письма сторонника Пелагия Ктесифонта (414–415 гг.). Письмо повторяло идеи трактата «О природе»: человек способен к безгрешной жизни, а Божественная помощь сводится к врождённой способности к выбору и к дарованию Закона. В письме 133-м Иероним связывает взгляды Пелагия с различными философскими школами и ересями, особенно с оригенистской доктриной «бесстрастия» Евагрия Понтийского, и намекает, что Пелагий скрывает свои подлинные убеждения, «пробуя почву» через своих учеников.

В этот период в Палестину прибыл испанский священник Орозий. Он пообщался с Пелагием и Иеронимом, после чего втянул в спор латинское духовенство Иерусалима. Епископ Иерусалимский Иоанн, нейтральный к обеим сторонам, попытался прекратить конфликт, созвав собрание 28 июля 415 года. На заседании всё переводилось с латыни на греческий посредственными переводчиками. Орозий считал себя не судьёй, а свидетелем, желая показать, что взгляды Пелагия уже осуждены, тогда как Иоанн хотел рассмотреть обвинения заново. Пелагий согласился осудить тех, кто утверждает, что человек может достичь добродетели без Божией помощи, а дело передали на рассмотрение папе Иннокентию, что не было исполнено.

Следующими против Пелагия выступили галльские епископы Герос Арелатский и Лазарь Аквенский, находившиеся в тот момент в Палестине. Они представили Евлогию Кесарийскому список из 29 предположительно еретических положений Пелагия и Целестия. В декабре 415 года Евлогий созвал четырнадцать палестинских епископов в Диосполе. Пелагий присутствовал, обвинители — нет. Вновь встала проблема латинско-греческого перевода.

Пелагий прокомментировал каждое положение: признал верные цитаты из своих работ, исправил или разъяснил остальные и прямо осудил пятнадцать пунктов, которые не принадлежали ему. Собор оправдал Пелагия: епископы убедились, что его учение о возможности человека быть безгрешным не отрицает роли Божественной благодати.

Основным источником наших знаний о Диоспольском соборе служит сочинение блаженного Августина «О деяниях Пелагия» (De gestis Pelagii), написанное в конце 416 — начале 417 года. Августин получил официальный протокол соборных заседаний от Кирилла, архиепископа Александрийского, и предпринял детальный анализ происходившего. Как отмечает сам Августин в «Пересмотрах», он писал эту книгу, «чтобы люди не думали, будто судьи, как бы оправдав Пелагия, одобрили также эти ошибочные вероучительные утверждения; ведь если бы Пелагий не осудил эти высказывания, то он сам ушел бы от судей не иначе, как осужденным» (Пересмотры. 2. 47[187]).

Августин тщательно демонстрирует, что Собор оправдал Пелагия как личность, но безоговорочно отверг центральные положения того учения, которое впоследствии получило название пелагианства. Епископы осудили утверждения, отрицающие необходимость Божественной благодати для спасения, хотя сам Пелагий дал уклончивые ответы, позволившие ему избежать личного осуждения.

Центральным пунктом обвинения стал тезис: «Человек может быть без греха, если захочет». Первоначально противники Пелагия видели в этом утверждении полное отрицание благодати — будто человек способен спастись исключительно по собственной воле, без помощи Бога. Однако на Соборе Пелагий заявил, что человек может быть без греха «благодаря собственному труду и благодати Бога» (О деяниях Пелагия. 6. 16[188]).

Именно это добавление вызвало у Августина глубокие подозрения. Анализируя сочинения Пелагия, особенно его труд «О природе», Августин обнаружил, что под «благодатью» Пелагий понимал нечто радикально отличное от церковного учения. Для Пелагия благодатью являлись: сама природа человека, его разумная свобода, нравственные заповеди Ветхого Завета, учение Нового Завета и церковные таинства — то есть объективные дары Бога, одинаково доступные всем людям.

Августин формулирует фундаментальное различие между пелагианским и церковным пониманием благодати. Пелагиане признавали лишь «объективную» благодать — общедоступную помощь через природу, закон и учение. Церковь же исповедует необходимость «субъективной» благодати — непосредственного спасительного воздействия Бога на конкретного человека в конкретной ситуации, которое подается по суверенному решению Божию, а не в ответ на человеческие заслуги.

Августин, критикуя одно из высказываний на Соборе, отсмечает, что слово «достоин» выражает ошибочное представление о том, что благодать подается человеку по его заслугам.

Это становится богословским камертоном всей дискуссии. Августин неустанно повторяет: для подлинной христианской духовной жизни необходимо прямое спасительное воздействие Бога на человека, никак не обусловленное предварительными делами самого человека.

Диоспольский собор, хотя и оправдал Пелагия лично, решительно отверг учение о том, что благодать дается по человеческим заслугам. Епископы осудили высказывания Целестия, справедливо увидев в них отражение его уверенности в том, что человек может спасти себя сам, может собственными усилиями заслужить вечную жизнь, может в своей духовной жизни вообще обойтись без христианской благодати.

Августин сообщает об оглашенных на Диоспольском соборе тезисах, извлеченных из некоего сочинения Целестия, ныне утраченного:

«Далее были предъявлены Пелагию как обвинения другие наиболее важные главы Целестия, несомненно, подлежащие осуждению; если бы Пелагий не анафематствовал их, то он сам, без сомнения, был бы осужден вместе с ними… В третьей главе Целестий писал, что “благодать Бога и Его помощь не подаются нам для отдельных действий, но заключаются в свободном решении, или в законе и учении”; и еще, что “благодать Бога дается в соответствии с нашими заслугами, поскольку Бог показался бы несправедливым, если бы дал ее грешникам”; и он сделал вывод такими словами: “Поэтому и сама благодать помещена в моей воле; она зависит от того, буду ли я достоин или недостоин”… Теперь, после этого суда, если мы станем оспаривать такого рода изречения, мы, конечно же, будем вести спор против уже осужденной ереси» (О деяниях Пелагия. 14. 30[189]).

Августин видит в этом важнейший положительный итог Собора. Церковь через своих епископов засвидетельствовала: христианство требует твердой уверенности в том, что Бог постоянно спасает и ведет к совершенству человека Своей благодатью, а не сам человек осуществляет свое спасение благодаря использованию заранее объективно данных ему возможностей.

Папа Римский Иннокентий I, получив деяния Собора, согласился с анализом Августина. В своем послании 417 года он писал, что Пелагий на Соборе «оправдался, опираясь скорее на ложные доводы, чем на истинный образ мыслей», и что «он скорее увернулся от обвинений, чем оправдался по всей истине». Вскоре последовало официальное осуждение Пелагия и Целестия Римской кафедрой, а в 418 году Карфагенский собор окончательно анафематствовал пелагианство.

Диоспольский собор стал важной вехой в формулировании церковного учения о благодати. Хотя сам Собор не выработал догматических определений, его деяния послужили основанием для последующих соборных решений, утвердивших, что:

Благодать не может быть заслужена человеческими делами.

Спасение совершается исключительно действием Божиим.

Человеческая воля без благодати не способна к подлинному добру.

Благодать предваряет любое движение человека к Богу.

В этих утверждениях сокрыт ключ к природе христианской сотериологии — ключ, который открывает доступ к истинному пониманию отношений Бога и человека в деле спасения. Диоспольский собор, пусть и косвенно, засвидетельствовал: благодать Божия не есть награда за заслуги, но незаслуженный дар любви, преобразующей человеческое сердце.