Катя

Лифт поднимается бесшумно, словно плывёт в пустоте. Я стою рядом с Арсением. Несу крест на собственную Голгофу, глядя на отражение в полированных бронзовых дверях. Две фигуры. Обе чужие. Я в чёрном платье, купленном три года назад для выпускного. Сейчас оно кажется мне саваном. Он – в идеально сидящем костюме, руки в карманах, взгляд устремлён вперёд. Арсений не смотрит на меня. Зачем ему утруждать себя флиртом и соблазнением? Я им уже оплачена.

Двери раздвигаются. Пентхаус. Огромный. Ровно такой, каким я его себе представляла. Высокие потолки, панорамные окна, за которыми горит иллюминацией Москва. Но в нём нет уюта. Ни одной лишней вещи. Словно здесь никто не живёт, а только останавливается. Как в дорогом отеле. Пахнет кожей, деревом и стерильной чистотой. Никаких следов жизни.

– Хочешь выпить? – его голос звучит ровно, без эмоций. Деловой тон.

Я качаю головой. Горло сжато.Не могу выдавить ни звука.

– Как знаешь.

Он подходит к барной стойке, наливает себе виски. Звук льющегося напитка кажется оглушительно громким в пронзительной тишине. Я стою посреди гостиной, не зная, куда деть руки, куда приткнуться. Я – товар, доставленный по назначению. Осталось только распаковать.

– Можешь не волноваться, – говорит он, делая глоток. – Всё будет так, как ты захочешь.

Я хочу рассмеяться ему в лицо. Как я захочу? Разве у меня есть право чего-то хотеть? Я продала это право за чемодан денег, который, наверное, уже лежит у Ильи.

– Я… я готова, – бормочу мёртвым хриплым шёпотом. Вещи вообще не должны говорить. – Давайте просто… сделаем это.

Я не смотрю на него. Гляжу на огромную картину на стене – абстракцию в черных и серых тонах. Она идеально отражает то, что творится у меня внутри. Душа плачет от тройного предательства. Предательство мужем меня, Предательство мною самой себя. Предательство любви. Его нельзя оправдать ничем. Жаль, что Илья пока этого не понимает.

Арсений ставит бокал. Его шаги неслышны на толстом ковре. Но я ощущаю каждой клеточкой тела вибрацию воздуха. Он приближается. Я замираю, как кролик перед удавом. Тело напрягается, в ожидании прикосновения властных рук, ждёт насилия, ждёт падения.

Но он не спеша проходит мимо.

– Спальня там, – Волков указывает на арку в глубине зала. – Иди, разденься. Я приду.

Его бесстрастность обжигает сильнее, чем пошлые ласки. Я – бизнес-процесс. Пункт в расписании. Механически переставляя ноги, не думая, иду в указанном направлении.

Спальня такая же огромная и безличная. Большая кровать с идеально заправленным синим бельём глубокого цвета. Натуральный шёлк. Ни единой складки. Как будто здесь никто никогда не спал. Не жил. Не любил.

Пульс метрономом стучит в висках, отсчитывая секунды до моего падения. Пальцы дрожат, расстёгивая замок на платье. Оно падает на пол бесформенной чёрной тряпкой. Потом бюстгальтер. Трусики. Я стою голая посреди чужой, враждебной роскоши. Мне холодно. Ужасно холодно. Я покрываюсь мурашками. Спасительной плёнки стыда больше нет. Ощущаю себя человеком с ободранной кожей. Обнажённой до самой души. Выставленной на всеобщее обозрение и никому не нужной.

Я не ложусь на сторону, что ближе к окну. Инстинктивно выбираю дальнюю, у стены. Забираюсь под одеяло. Оно холодное, шелковистое. Я ложусь на спину и упираюсь взглядом в потолок. Сердце колотится в горле, отдаваясь глухими ударами в висках. Я безмолвно кричу, обращаясь мыслями к мужу:

«Илья!..

Что ты сейчас делаешь?

Считаешь деньги?

Пьёшь?

Уже ненавидишь меня?

Или так же, как и я, лежишь и глядишь в потолок, чувствуя, как рушится наш мир?»

Я вспоминаю как выглядело его лицо, когда он меня умолял. Глаза, полные слёз. Его слова: «Это всего лишь тело. Наша любовь в душе». Ложь! Вся эта ночь – одна большая, уродливая ложь! Наши тела – часть нашей любви. Каждое прикосновение, каждый поцелуй, каждый вздох – часть нашей любви… То, что сейчас происходит – надругательство. Над ним. Надо мной. Над всем, что у нас было.

Дверь открывается. Арсений входит. Снимает пиджак. Стягивает через голову галстук. Он подходит к кровати. В белой рубашке, расстёгнутой на пару пуговиц, и смотрит на меня. Властный взгляд скользит по моему лицу, по контуру плеча под одеялом. Хищник нетороплив.

– Тебе страшно? – спрашивает с убивающей ноткой сочувствия.

Я не отвечаю. Смотрю на него. Сквозь него.

Он садится на край кровати. Матрас прогибается под его весом. Чувствую его тепло. Меня тошнит от страха, от присутствия чужого мужчины рядом.

– Я не собираюсь тебя насиловать, Катя, – тихие слова звучат совсем рядом. – Контракт есть контракт. Но я не животное.

Он протягивает руку. Тыльной стороной пальцев нежно касается моей щеки. Его пальцы сухие, тёплые. Я не отдёргиваюсь. Внушаю себе: я – кукла. Тряпичная кукла. Восковая фигура. Фарфоровая статуэтка. Какая угодно игрушка, но не живая женщина из плоти и крови.

Бархатный голос, с проскакивающей хрипотцой, шепчет чуть слышно:

– Ты можешь меня ненавидеть. Презирать. Твоё право. Но знай… в тебе есть что-то, чего я не видел очень давно. Или никогда. Ты притягиваешь меня. Не могу и не хочу сопротивляться.

Он говорит это без пафоса. Констатируя факт. Как будто изучает интересный экспонат.

Большой палец обводит контур моих губ. Рука скользит ниже, вдоль шеи, касается моего плеча, ключицы. Его прикосновения умелые, опытные. Они должны возбуждать, вызывать страсть. Если бы я не знала, что испытывает женщина от касаний любимого. Но я знаю и поэтому сейчас ничего не чувствую. Внутри меня пустота. Ледяная, бездонная. Я отключаюсь. Плыву над собой. Наблюдаю за этой сценой со стороны. Смотрю на голую женщину в огромной кровати и мужчину, методично, без страсти, исполняющего договор.

Закрываю глаза. Вижу Илью. Вижу, как мы смеёмся на кухне. Он целует меня в макушку, прижавшись сзади, когда я готовлю. Мы засыпаем, сплетясь руками, ногами, в нашей тесной кровати. Мы счастливы…

Прости меня, Илюш. Прости, что не смогла быть сильной за нас обоих. Прости, что позволила этому случиться.

С трудом сдерживаю всхлипывания. Богатый, избалованный женщинами мачо не увидит слёз нищей официантки.

Я не кричу, когда он заполняет меня. Не плачу. А издаю тихий, сдавленный звук, как раненое животное. Больно. Не физически. Душевно. Так больно, что кажется, сердце разорвётся на части.

Он двигается, а я лежу неподвижно. Сжавшись, уйдя в себя. Считаю секунды. Минуты. Молюсь, чтобы это поскорее закончилось.

И в самый пик, он не кричит моё имя, а издаёт короткий, низкий стон. И в нём я не слышу триумфа, удовлетворения. Я слышу… недоумение. Почти разочарование.

Он замирает, потом медленно отдаляется. Встаёт с кровати. Я не в силах заставить себя открыть глаза. Слышу, как он одевается, застёгивает на брюках ремень.

– Ты можешь остаться до утра, – сообщает он. Его голос снова ровный, но в нём появилась какая-то новая, незнакомая нота. Раздражение? Досада? – Ванная – дверь напротив.

Он уходит. Слышу, как щелкает дверь.

Поворачиваюсь на бок. Прижимаюсь лицом к подушке, пахнущей чужим мужским парфюмом. И, наконец, позволяю себе расслабиться. Из глаз льются слёзы. Тихие, беззвучные, бесконечные. Они текут и текут, смывая остатки прежней Кати. Я плачу о нашей с Ильёй любви, которую мы сами убили. За его веру в себя, которую я не смогла спасти. За принципиальную, неиспорченную себя, которую я оставлю здесь, на этой чужой, холодной постели.

Я лежу и плачу, пока за огромным окном не забрезжил рассвет. Наступает утро. Утро жизни «после». И я не знаю, как теперь жить? Как смотреть в зеркало? Как дышать?..

А где-то там, за стеной, Арсений пьёт виски и думает о женщине, которая была с ним, но которой не было. Отдавшую тело, но оставившую при себе душу. Я словно ощущаю сквозь стены на себе его взгляд. Пристальный, заинтересованный, почти одержимый. Он купил ночь, но в огромную цену не входила моя душа. И эта мысль вызывает в нём чувство неудовлетворения больше, чем он ожидал. Наверное, для него игра только началась. А для меня – всё кончено.