Илья

Темнота в комнате густая, липкая, как смола. Я лежу на спине. Смотрю в потолок, но вижу только его лицо. Холодное, спокойное, с глазами, смотрящими на нас, как на вещь. Миллион долларов! Одна ночь… Слова бьются в ушах, как набат. Хватит на всё и на мою голубую мечту – «Мазерати». Катя лежит рядом, отвернувшись, но я знаю – она тоже не спит. Её прерывистое дыхание, слишком тихое. Стена между нами выросла за несколько часов, и кажется выше и прочнее, чем панельные дома вокруг.

– Кать… – слова царапают пересохшее горло – Ты спишь?

– Нет.

Короткий слог, сказанный в подушку, полон такого укора, что хочется провалиться сквозь пол. Я поворачиваюсь. Осторожно касаюсь худенького плеча. Она вздрагивает, как от ожога. Отдёргиваю руку, будто обжёгся сам.

– Мы не можем так, – говорю шёпотом. – Нам нужно… решить.

– Что решать, Илья? – она поворачивается. В полумраке вижу мокрое от слёз лицо. – Он предложил мне продаться. А ты лежишь рядом и думаешь, как лучше это реализовать? Разве не так?

Её слова бьют точно в цель. Чувствую, как краснею от стыда и злости. На него. На неё. На себя. Возражаю:

– Я думаю о нас! – голос звучит хрипло. – О том, что через неделю нам негде будет жить! Ты это поняла? Негде! Мы будем ночевать на вокзале! Или у моей мамы в хрущёвке, на кухне, на раскладушке!

– Разве я этого не понимаю? – она садится на кровать, обхватывает колени руками. В свете уличного фонаря за окном хрупкая фигурка кажется слишком худой. – Я каждый день думаю, как выбраться из задницы, в которую мы попали. Но есть вещи, на которые нельзя соглашаться. Ни за какие деньги!

Злюсь на неё, на себя.

– Это всего лишь тело, Катя! – понимаю, что звучит гнусно. Пошло… но не могу остановиться! Отчаяние толкает вперёд, заставляя выплёвывать уродливые фразы. – Это просто физиология! Наша любовь – глубоко в душе! Здесь! – специально бью себя кулаком в грудь со всей силы. Хочу, чтобы мне было больно. – Мы переживём это. Одна ночь – и всё. Сделаем это вместе.

– Вместе? – она издаёт короткий, надломленный смешок. – Это как, Илья? Ты будешь ждать меня под дверью? Или седеть рядом, держать за руку и говорить, что всё хорошо?

– Да! – кричу, уже не владея собой. – Да, чёрт возьми! Потому что это единственный шанс начать всё с чистого листа! Скинуть долги. Избавиться от нищеты! Мы сможем всё, Катя! Всё, о чём мечтали!

Я снова пытаюсь дотронуться до неё, схватить худенькую руку, но она отшатывается, как от прокажённого.

– Не трогай меня.

В её голосе лёд.

– Я сделаю это для тебя! – не унимаюсь, чувствуя, как слёзы подступают к горлу. – Я не могу больше видеть, как ты считаешь каждую копейку! Как стираешь рубашки в тазике, потому что «стиралка» опять сломалась! Как смотришь на витрины с дорогой одеждой и отворачиваешься! Я не могу дать тебе ничего! Ни-че-го! А он… он может дать всё. И я использую это. Использую его, понимаешь? Мы его используем!

Я почти верю в чушь, которую несу. В моём искалеченном отчаянием мозгу это кажется логичным. Мы не продаёмся. Мы используем богатого идиота в собственных целях. Мы хищники. Мы, а не он!

– Ты слышишь себя? – её шёпот полон ужаса. – Ты оправдываешь продажу собственной жены. Убеждаешь, что это – проявление любви?

– Да! – рычу я, вскакивая с кровати, и начинаю метаться по комнате. Мне не хватает воздуха. – Да! Потому что я готов на всё, чтобы ты была счастлива! Чтобы у нас был шанс на лучшую жизнь! Это извращённая форма заботы? Да! Но другой у меня нет! Другой, чёрт возьми, не дано!

Сжимаю челюсти до скрежета зубов. Как она не поймёт, такие предложения никому не делают. Невероятное счастье наткнуться на скучающего миллиардера, решившего поиграть в дьявола-искусителя. Больше не нужно будет горбатиться по шестнадцать часов, хватаясь за подработки. Плевать на обучение. Редчайшая возможность открыть своё дело. Пусть другие пашут как черти, переучиваются, повышают квалификацию. Я сыт этим по горло!

Останавливаюсь перед ней, тяжело дыша. Она смотрит на меня снизу вверх, и в её глазах я вижу не ненависть, а жалость. И это хуже в тысячу раз.

– Ты сломался, – тихо говорит она. – Он сломал тебя одним предложением.

– Нет! – я падаю перед ней на колени, хватаю её за руки, прижимаю дрожащие ладони к лицу. Она не сопротивляется. Тонкие пальцы холодные, как лёд. – Я не сломался, – убеждаю её и себя. – Я… я увидел выход. Единственный выход из ада! И хочу, чтобы мы прошли через него. Вместе. Пожалуйста, Катя. Пожалуйста… – смотрю на неё, как на икону, перед которой молю. – Сделай это! Ради нас. Ради нашего будущего. Я буду ждать тебя. Буду любить тебя сильнее, чем когда-либо. Мы забудем это. Клянусь!

Целую тонкие пальцы, нежную кожу ладоней. Я плачу, и слёзы растекаются по её коже. Я унижаюсь. Умоляю. Теряю последние остатки достоинства. И всё ради чего? Ради денег? Нет. Ради неё. Чтобы снова увидеть в её глазах надежду, а не усталый, мёртвый страх. Я свято верю в то, что сейчас говорю. Как можно не простить измену, что совершается во благо семьи?

Она молчит. Долго. Бесконечно. Потом медленно, очень медленно, вынимает одну руку из моих и кладёт её мне на голову. Дрожащее прикосновение тяжёлое, как приговор.

– Хорошо, Илья.

Не понимаю, почему долгожданное согласие отдаёт в груди болью. Я замираю, не веря своим ушам.

– Что? – в этот момент сомневаюсь, что решение ею принято во имя меня. Слишком быстро. Я что-то упустил? Так ли она сопротивлялась на самом деле, как показала мне?

– Я сказала, хорошо, – её голос безжизненный, плоский, как поверхность мёртвого озера. – Я сделаю это.

Поднимаю на неё взгляд. Катя смотрит куда-то сквозь меня, в стену. В больших глазах пустота.

– Но запомни, – продолжает она ровным, страшным тоном. – Я делаю это не ради денег. И не ради кофейни. Я делаю это ради тебя. Чтобы ты перестал быть загнанным зверем. Чтобы снова стал мужчиной, которого я люблю. Чтобы я могла смотреть тебе в глаза и не видеть в них этого… этого страха.

Она встаёт с кровати, подходит к окну и смотрит в ночь. Её силуэт кажется призрачным.

– А теперь оставь меня. Мне нужно… нужно побыть одной.

Я не двигаюсь. Сижу на полу, на коленях, и гляжу на неё. На жену, только что согласившуюся продать себя за миллион долларов. Ради меня. Я добился своего. Я выиграл этот уродливый спор. Но почему у меня такое чувство, будто я только что потерял её навсегда? В тишине комнаты явственно слышен звук – тихий, но отчётливый. Звук трескающейся пополам нашей любви.