Проходит месяц. Я пытаюсь стереть встречу на рынке из памяти, как стираю пыль с полок в своей сыроварне. Каждый день я встаю затемно. Первое дело – к коровам. Тёплое дыхание животных, привычные движения успокаивают нервы. Потом – сыроварня. Белый пар, струящийся от нагретого молока, солоноватый запах сырной массы. Это мой мир. Чёткий, предсказуемый, честный. Здесь всё зависит только от моих рук и моего терпения.

Аслан ходит в садик. Он стал тише после той встречи. Часто молча сидит и рисует. В это время чёрные глаза становятся слишком взрослыми, слишком внимательными.

– Мама, а тот дядя со шрамом – плохой? – спрашивает он однажды вечером, глядя на пламя в камине.

Сердце замирает.

– Почему ты спрашиваешь, солнышко?

– Он на тебя долго смотрел, и ты потом плакала. Хорошие дяди не заставляют мам плакать.

Я обнимаю его, прячу лицо в его мягких волосах. Он всё видит, всё чувствует. Детская прямота ранит сильнее любого ножа.

Шепчу в пушистый затылок:

– Некоторые люди приносят боль, даже не желая этого. Они просто запутались. Но мы с тобой сильные, правда? Мы как эти горы. Нас ничем не сломить.

Он согласно кивает, но в пытливых глазах остаётся тень. Тень, которую оставил после себя Азамат.

«Он» приходит снова. В этот раз не на рынок, а сюда, к моему новому дому. Стоит на пороге, держа в руках огромную коробку в яркой упаковке. В ней – дорогой конструктор, о котором Аслан мечтает неделю, замирая при его рекламе по телевизору.

Застываю в дверях, перекрывая ему вход. В горле пересыхает.

– Что тебе нужно, Азамат? Я всё сказала тогда.

– Я пришёл не к тебе, а к мальчику. Можно? – его голос тихий, безразличный, но взгляд пылает. Он смотрит за мою спину, где замер от любопытства Аслан.

Это низко. Прийти с подарком. Ударить в самое уязвимое место. Я одинокая мать, и у моего сына нет отца. Азамат знает это.

– Аслан, иди в свою комнату, – говорю, не отводя от Азамата взгляда.

– Но, мама…

Не часто сын возражает мне. Повышаю голос:

– Иди!

Слышу громкие недовольные шаги, затихающие в гостиной. Теперь мы одни. Предвечерний воздух тёплый, но по спине бегут холодные мурашки.

– Убирайся.

Азамат не шевелится.

– Почему? Я не сделал ничего плохого. Я просто хочу посмотреть на сына.

Шиплю в надежде, что Аслан нас не слышит:

– Он не твой сын!

– По крови – мой! – его голос срывается, в нём прорывается стальная уверенность. – И я не позволю ему расти без отца. Я уже однажды совершил ошибку. Второй не будет.

Он переступает порог без приглашения. Без разговоров отодвигает меня в сторону. Проходит в дом, ставит коробку на стол. Осматривается. Мой дом – моя крепость. Всё здесь сделано моими руками: вышитые салфетки, глиняные кувшины, запах свежего хлеба и сушёных трав. Его присутствие оскверняет эту чистоту.

– Ты хорошо устроилась, Сырыф. Крепко стоишь на ногах. Я горжусь тобой.

– Мне не нужна твоя гордость. – Указываю рукой на дверь: – Уходи.

Он поворачивается ко мне. Властное лицо в тени комнаты кажется измождённым. Светлый шрам в полутьме выделяется резче.

– Я не могу уйти… – Азамат пожимает плечами. – Думаешь, тот месяц после нашей встречи я жил спокойно? Я не спал ночами. Коран говорит, что, если мужчина причинил зло, он должен его исправить. Хочу всё исправить.

Я фыркаю, складываю руки на груди. Смотрю в окно, на свои горы. Они такие же древние и невозмутимые. Учат меня мудрости.

– Исправить? Купив игрушку? – решительно встряхиваю головой. —Слишком поздно для исправлений, Азамат.

– Нет! – он подходит ближе. Я чувствую его аромат – дорогой парфюм, смешанный с запахом больничного антисептика. Этот запах сводил когда-то меня с ума. Теперь, убеждаю себя, он вызывает тошноту. Азамат давит словами: – Слушай меня. Ты вдова с ребёнком. По нашим законам, по Корану – я могу взять тебя в жёны. Второй женой. Я дам тебе и Аслану своё имя, свою защиту. Вы больше не будете жить одни.

Смотрю на него. Не верю своим ушам. Вторая жена? Узаконенная любовница. Позор, прикрытый религией.

– Ты с ума сошёл. А твоя первая жена? Дочь главного врача? Она согласна?

– Я договорюсь с ней. Она примет. Со временем. Для нас это обычное дело. Ты же знаешь наши обычаи.

Он говорит это настолько уверенно, будто предлагает выпить чаю, а не перечёркивает мою жизнь, мою борьбу за независимость. Отвечаю с искренним возмущением.

– Мои обычаи – честь и достоинство. А быть второй – не достойно современной женщины, унизительно.

– Какая современность? Распущенность? Забыла, где ты живёшь? Это лучше, чем быть одной! – в его голосе прорывается отчаяние. – Лучше, чем тащить на себе всё одной! Я вижу, как ты устала, Света. Ты стала сильной, но камень на твоём сердце продолжает висеть. Я могу его снять. Буду приходить к тебе каждый день! – С каждым словом он говорит всё громче. – Я стану отцом Аслану. Усыновлю его официально. Он будет моим наследником наравне с другими моими детьми.

Из-за двери доносится тихий шорох. Вскрикиваю. Прикрываю ладонью рот. Аслан подслушивает. Его маленькое сердце, наверное, замирает от слов: «буду отцом». Он очень этого хочет. Каждый раз, глядя на пап своих друзей, в его глазах появляется безграничная тоска…

И в этот момент во мне что-то ломается. Не любовь. Нет. Любовь к этому человеку давно умерла и похоронена под руинами несбывшихся надежд. Ломается моя воля. Усталость накатывает настолько огромной волной, что ноги подкашиваются. Я слишком устала быть сильной. Каждый день, каждую ночь. Нести одной ответственность за всё: за ферму, за сыры, за будущее сына.

– Я… я не знаю, – слышу свой тихий, надтреснутый голос. Это не мои, а слова той девчонки, которую он когда-то обманул. Злюсь на себя, но продолжаю неуверенно мямлить. – Я не могу…

– Ты можешь. Доверься мне. В этот раз я всё сделаю правильно. Мы будем жить через дорогу друг от друга. Я куплю тебе дом. Ты будешь под моей защитой, но сама себе хозяйкой. Сможешь заниматься своими сырами. Это будет твой мир. Я буду приходить в него. Как гость. Как муж.

Он говорит, а я слушаю. Убедительные слова плетут вокруг меня паутину. Они льются, как мёд, сладкие, липкие. Они обещают покой. Обнадёживают, что кто-то другой возьмёт на себя часть моей ноши. И эта мысль слишком соблазнительная.

– Аслан не нуждается в отце, – шепчу я, уже, скорее оправдываясь перед самой собой.– Его Отцом был Мурат…

– Я знаю. Но он не родной, к тому же мёртвый. Я стану настоящим. Тем, кто всегда будет рядом и сможет его всему научить. Наш сын вырастет настоящим джигитом.

Он осторожно, боясь спугнуть, касается моего запястья. Его пальцы горячие. Вздрагиваю, но не отдёргиваю руку. В душе кричит едва вставшее на ноги «я», но его крик тонет в океане усталости и одиночества.

– Давай попробуем, Сырыф. Ради него. Ради нашего сына.

Закрываю глаза. Передо мной встаёт образ Аслана, счастливого, с новым отцом. Образ моих родителей, которые, наверное, вздохнут с облегчением, что их дочь и внук наконец-то под защитой. Пусть и такой.

Интуиция кричит, что это ловушка. Но я слишком устала, чтобы бороться. Паутина его слов опутывает меня всё плотнее.

– Хорошо, – выдыхаю я. Короткое слово перечёркивает мою гордость. – Но только если твоя жена согласна. И я хочу сделать всё официально. По закону. Чтобы Аслан был защищён.

Лицо Азамата озаряется. В его глазах вспыхивает триумфальный костёр, огонь охотника, получившего своё. Суетливое обещание:

– Конечно. Всё будет по закону. И по Шариату. Я всё улажу!– Произносится слишком быстро.

Он наклоняется и целует меня в лоб. Его губы обжигают огнём преисподней. Стою неподвижно, как статуя. Внутри пустота и холод. Я только что добровольно зашла в клетку, прикрытую красивыми словами о Коране и защите.

Он уходит, пообещав завтра вернуться с документами. Остаюсь одна в тишине дома. Подхожу к окну. Горы уже скрыты вечерними сумерками. Тёмные, безмолвные. Они видели, как я падала и поднималась. Теперь они видят, как я сама отказываюсь от с трудом завоёванной свободы.

Из комнаты выходит Аслан. Его глаза сияют.

– Мама, это правда? Этот дядя… он будет моим папой?

Смотрю на его счастливое личико и понимаю, что назад пути нет. Я продала свою независимость за улыбку сына. И не знаю, правильная ли это цена.

– Да, солнышко, – говорю, борясь с подступающими слезами. – Кажется, да.

Обнимаю его, а сама смотрю в тёмное окно. Там, в отражении, женщина с усталым лицом. Женщина, только что сделавшая выбор. Я не знаю, станет ли он спасением или новым, куда более страшным падением.