Я стою на краю рынка. Воздух густой и сладкий от запаха спелых персиков, сушёных трав и дыма от мангалов. Где-то далеко кричат ослы, смеются дети. Солнце Кавказа сегодня особенно щедрое. Оно заливает золотым светом пёстрые ряды, лица людей, мои руки, сложенные на груди. Я привезла свои сыры. Их аккуратные круги лежат на столе, покрытом белой чистой тканью. Это моё детище. Моя крепость. Каждый сыр пахнет горным воздухом, свежим молоком моих коров и моими стараниями. Это запах выстраданной свободы.

Люди подходят, расспрашивают, пробуют. Я улыбаюсь. Отвечаю ровным, спокойным голосом. Внутри нет опасений или сомнений, всё тихо. Я научилась ценить это состояние. Во мне тишина, что наступает после долгой бури. В ней слышен шелест листьев над головой и биение сердца моего сына, который сидит на корточках рядом со мной. Аслан с очень серьёзным видом раскладывает веточки укропа на головке брынзы.

И вдруг тишина взрывается.

Я чувствую на себе пристальный взгляд прежде, чем вижу «его». Знакомое, острое, колющее ощущение в спине. Сердце не стучит, а падает в бездонную пустоту. Я медленно поднимаю голову.

Он стоит в нескольких шагах. Смотрит на меня через толпу. Время останавливается. Шум рынка стихает, превращаясь в глухой гул. Я вижу только его. Всё такой же высокий. Но лицо… Лицо другое. Через бровь пролегает бледный шрам, резкая черта, которой раньше не было. Нос, когда-то прямой и гордый, теперь слегка перекошен. Братья таки нашли его. Они сдержали негласное обещание.

Он делает шаг в мою сторону. Потом ещё один. Подходит к столу. Мой сын инстинктивно прижимается к моей ноге, прячет лицо в складках цветного платья.

– Сырыф, – произносит он. Низким, проникающий прямо в душу голосом. От этого слова во рту появляется вкус пепла.

Я не отвечаю. Просто смотрю на него. Внутри всё сжимается в тугой, холодный комок. Ненависть поднимается по горлу едкой волной. Но вместе с ней – что-то другое. То, старое и глупое. Отголосок девчонки, замирающей от одного его взгляда.

Любопытный взгляд прогуливается по столу, моей фигуре и замирает на лице.

– О твоих сырах все говорят. Очень хвалят.

– Спасибо, – отвечаю спокойно, чужим, ровным голосом. – Хотите попробовать?

Он качает головой. Пронзительные чёрные глаза, в которых я когда-то тонула, не отрываются от моего лица.

– Я всё помню, Сырыф. Каждый день.

Трус может помнить всё, что угодно. Презрительно приподнимаю уголки губ.

– Это не моё имя.

– Для меня – всегда твоё. «Светленькая». Ты и сейчас такая. Даже ещё красивее.

Он говорит очень тихо, почти интимно. Так, словно вокруг никого нет. Как будто нет сына, испуганно прижавшегося ко мне. Нет прошедших лет боли и унижений.

– Тебя наказали, – говорю я, не задавая вопрос, а как констатацию. Смотрю на его шрам. Очень хочется, чтобы ему было больно! До сих пор было больно так же, как было мне.

Он касается шрама кончиками пальцев. Легко, вспоминая с горькой ухмылкой.

– Да. И не только это. Мне сломали рёбра. Ногу. Два месяца ходил на костылях. Я заслужил это. И не жалуюсь. Думал о тебе каждый день этой боли.

Я не монстр, но в этот момент испытываю физическое удовлетворение.

В его глазах горит огонь. Огонь одержимости. В нём нет раскаяния. Есть боль, есть желание заполучить меня в собственность.

– Ты ненавидишь меня, – это не вопрос. В его голосе звучит что-то вроде удовлетворения. Ему нравится, что я его ненавижу. Это лучше, чем равнодушие.

Спешу его разочаровать.

– Ненависть – слишком сильное чувство для тебя, Азамат. Ты просто человек, который когда-то был на моём пути. И которого больше нет.

Я говорю это твёрдо, глядя ему прямо в глаза. Но внутри всё клокочет. Он прав. Я ненавижу его. Ненавижу за ту ложь, за тот обман, за радостное, слепое ожидание счастливого будущего, которое он во мне убил. За ту ночь, когда я стояла на краю обрыва и не могла решить, шагнуть вниз или вернуться к позорной жизни, которая казалась законченной.

– Я мог бы всё объяснить, – он наклоняется чуть ближе, понижает голос. – Я был безумен. Забывал обо всём на свете, когда был с тобой.

– Ты забыл рассказать, что у тебя есть жена. Это важная деталь, Азамат, для порядочного мужчины. Не то, что легко можно забыть.

– Я хотел сказать! Клянусь! Но каждый раз, когда ты смотрела на меня влюблёнными зелёными глазами… Я терял голову.

Я резко отворачиваюсь, беру головку сыра, чтобы предложить её проходящим мимо покупателям. Руки дрожат. Мне нужно заняться чем-то. Чем угодно. Только бы не смотреть на него.

– Уходи, Азамат. У тебя своя жизнь. У меня – своя. В ней нет для тебя места.

Он не двигается. Стоит, как вкопанный. Я чувствую его взгляд на своей щеке.

– А ребёнок? – тихо спрашивает он.

Ледяная волна прокатывается по спине. Я медленно поворачиваюсь к нему. Теперь в моём взгляде одна только ненависть. Чистая, острая, как клинок.

– Не смей. Не смей даже думать о нём! У него есть отец. Его звали Мурат. Он дал ему свою фамилию. Он был настоящим мужчиной. В отличие от тебя.

Я вижу, как эти слова его ранят. Он бледнеет. Гордая спина на мгновение сгибается.

– Я хотел… Я могу…

– Ты ничего не можешь! – мой голос срывается, наконец, выдавая все бури, что бушуют внутри. – Ты мог тогда! Мог быть честным! Мог не трогать влюблённую дурочку! Ты сломал меня! Понимаешь? А теперь уходи. И никогда не подходи ко мне и к моему сыну.

Я обнимаю Аслана за плечи, прижимаю к себе. Он мой щит. Моё спасение. Моя единственная правда.

Азамат смотрит на нас несколько секунд. В чёрных глазах мелькает боль, злость, что-то неуловимое. Он глубоко вдыхает, выпрямляется.

– Это не конец, Сырыф. Ты моя вторая половина. Коран это разрешает. Я исправлю всё.

Он разворачивается и уходит в гущу рыночной толпы. Высокая фигура медленно растворяется в солнечных бликах и тенях.

Я стою, стараясь ровно дышать. Руки трясутся. Сын обнимает меня за ногу, заглядывает в лицо.

– Мама, ты плачешь?

Касаюсь пальцами щеки. Она мокрая. Я не заметила.

– Нет, солнышко. Слепит солнце. Очень яркое солнце.

Глажу его по волосам, таким же светлым, как у меня. Но глаза сына… Его глаза – чёрные, как ночь. Папины глаза. Глаза человека, чьё прошлое только что встало передо мной, напомнив обо всей боли.

Но это только прошлое. Оно больше не имеет надо мной власти. Я выжила. И поднялась. У меня есть мой сын, мой дом, мои горы. И тишина внутри, которую уже ничто не сможет нарушить.

Вытираю слёзы, глубоко вдыхаю воздух, напоенный ароматами моей земли, и поворачиваюсь к следующему покупателю. К почти устроенной жизни.