В воскресенье утром, если существуют такие воскресенья, когда нет дождя, между девятью и десятью дача на Прибрежной улице оживает. Дачники, каждый с полотенцем через плечо, направляются к своим рукомойникам. Вежливо здороваются друг с другом и глазами показывают на небо.

— Кажется, погода ничего… — нерешительно говорит Косина мама, которая вообще нерешительна. — Облака кучевые. Может, разгуляется…

— Нет, — категорически качает головой Таськина мама, Александра Алексеевна, прополаскивая горло. — Это… — буль-буль, тьфу… — типичные тучи. — Буль-буль… — с моря, между прочим… — тьфу.

«На море» или «с моря» — эталон погоды. Если хотите, абсолютный признак. Все знают, когда тучи с моря — жди дождя, и — наоборот.

В кустах стрекочет пишущая машинка Леонида Павловича, Таськиного отца, мужа Александры Алексеевны. Он тихий, серьезный и очень добрый человек, по мнению всей дачи, и, кстати, единственный мужчина.

— Не знаю, сто́ит ли идти купаться? — обращается к нему Александра Алексеевна так, что «сто́ит ли» звучит как «не стоит». — Тучи с моря.

Главное для Леонида Павловича — работа. Он приезжает на дачу в субботу и в воскресенье с семи утра сидит в кустах за пишущей машинкой. Ответ приходит незамедлительно:

— Не стоит. — И сразу же над лесом раздается длинная «пулеметная» очередь.

— Загорать будем за сарайчиком. Воду нагреем на солнце, а обольемся из ведра, — обобщает Александра Алексеевна. — Леня! Принеси четыре ведра воды.

Из кустов раздается новая очередь.

— Ле-ня!

…Еще очередь. Затем наступает кратковременная тишина.

— Это невероятно, — говорит Александра Алексеевна. — Я прошу принести воду…

— Две минуты, — умоляет Леонид Павлович. — Не получается фраза.

— И после этого все говорят: «Он вам помогает…»

Леонид Павлович вскакивает и бежит за ведрами. Он идет, как слепой, по тропинке — такая отрешенность во взоре. Он все еще думает о своей работе, и сейчас трудно даже сказать: знает он или нет, что несет воду.

Из дачи выходит Таська. Девчонка рослая, длинноногая и, по Косиному мнению, вертлявая. Хотя, объективно, вертлявости в ней нет. Походка у Таськи строгая, как у матери. А если рядом Вава, то Таська вообще идет как конь: грудь колесом, голова откинута, волосы — грива, и ногами она делает похожее на то, что получается у дрессированных лошадей в цирке.

Таське двенадцать лет, но ее мнение не последнее.

— Здравствуй, Тасечка! — первой здоровается Косина мама. — Опять тучи с моря.

Таська прикладывает ладонь козырьком ко лбу.

— Почему «с моря»? Как раз «на море».

В кустах захлебывается машинка. Видимо, на Леонида Павловича «нашло».

— Отец, откуда тучи?

— С моря. Не мешай. Я заканчиваю статью.

— Твоя наука у меня вот здесь! — говорит Таська и чиркает рукой по горлу. — Никакой жизни.

Анна Борисовна неуверенно улыбается. Таськи она явно побаивается. Давно проверено: если Таська захочет, то переругает всю дачу.

— От Таськи можно с ума сойти. Ужасный ребенок! — говорит Александра Алексеевна так, что всем слышится «прекрасный ребенок». — Ваш Кося, Анна Борисовна, золото. Вот, Тася, бери пример с него.

— Золото? — передразнивает Таська, словно знает о Коське что-то компрометирующее.

С первого этажа спускаются Вава и Валентина Сергеевна, Вавина мать. Вава спортсмен. Он носит штаны с заклепками, ковбойки замысловатых расцветок и стрижется под «бобрик». Когда рядом нет взрослых, он красиво сплевывает, циркая слюной сквозь зубы. У Коси так не выходит, сколько ни старайся.

— Доброе утро, Валентина Сергеевна, — говорит Таська, подчеркнуто не замечая Ваву. Ее походка делается еще более пружинистой. — Тучи с моря. Вероятно, будет дождь.

По той же наружной лестнице сбегает Кося. Ему столько же, сколько Таське, и на полтора года меньше Вавы. Но ростом Кося явно подкачал. Он маленький, ушастый и губастый.

— Почему не здороваешься? — спрашивает Таська.

— А ты?

— Я женщина.

— Вот ты кто, — обижается Кося и крутит пальцем около виска.

Он оббегает Таську и старается незаметно проскочить туда, где стучит пишущая машинка.

— Куда?! Там мой папа.

Кося молчит. Тут ничего не скажешь: папа действительно ее. У Коси своего папы нет и, что самое непонятное, не было. Поэтому от Леонида Павловича его не оторвешь.

— Очень-то мне нужно… — говорит Кося и сворачивает за сарай, где, по всеобщему признанию, замечательный травяной «пляж».

Солнце уже высоко, и на «пляж» выходят по одному все жильцы дачи. Александра Алексеевна загорает стоя. Она в темных очках с белым пластмассовым носом и в потрясающем польском купальнике, который «привезли специально для нее».

— Ле-ня! — кричит Александра Алексеевна в сторону кустов. — Принеси раскладушку.

— Через пять минут, — просит Леонид Павлович довольно жалобно и, можно сказать, без всякой надежды на уступку.

— Ты хочешь, чтобы я?

— Я принесу, — вскакивает Кося.

Александра Алексеевна даже не замечает этого предложения. Ей почему-то необходимо, чтобы раскладушку принес именно ее Леня.

— Кося! — говорит Таська. — Принеси мой топчан.

— Сама неси.

— Ты не джентльмен. Вава, пожалуйста, принеси мой топчан. Мне очень тяжело.

— Запросто, — говорит Вава. — Хоть два. Притом — одной левой.

— Кося, — удивляется Александра Алексеевна. — Я думала, ты лучше.

— Он всегда такой, — говорит Таська.

Анне Борисовне неудобно; она краснеет, качает головой: ах, Кося, Кося!

«Ну и пускай, — думает Кося, — пускай я плохой… Только она и сама может… Я же видел… вчера топчан выносила — не поморщилась».

Он поворачивается, — подставляя солнцу то один бок, то другой, то спину, иногда поглядывая на Таську и Ваву. Что ни говори, а со взрослыми неинтересно. Они ценят, когда ты молчишь, а если начинаешь разговаривать — злятся. А вот Таське с Вавой весело. Хохочут как угорелые. И шепчутся.

Таська. Может, скажем Коське?

Вава. Ни-ни.

Кося (хотя у него ноет под ложечкой). А мне и не нужно.

Таська. А может, скажем?

— Дети! — умоляет из кустов Леонид Павлович. — Дайте сосредоточиться. Заканчиваю статью о муравьях.

— Одни муравьи, — огрызается Таська. — Семья для него ничего не значит.

Она громко смеется и что-то шепчет Ваве.

— Ладно, — говорит Вава. — Выкладывай секрет Коське. Эй, ты, иди за секретом.

Ноги почти сами переносят Косю к Таськиному топчану. Вава смеется противно и не по-правдашнему: хи-хи-ха-хо! Кося наклоняется.

— Вымой уши, — говорит Таська.

Кося вздрагивает, вырывается из Таськиных рук и бежит к своей раскладушке. «Подлая! — думает он. — Я тоже что-нибудь устрою…»

А Вава прямо корчится на своем топчане. Подтянул колени к животу и кудахчет по-куриному: ко-ко-ко-хо-хо-хо! Противно!

— Извини, Кося, — говорит Таська довольно искренне. — Я пошутила.

Кося не поворачивается. В душе у него прямо паровой котел, хотя после извинения кипит чуть слабее.

— Можешь не подходить, — говорит Таська ласково. — Я и так скажу, мне не жалко. Пошутили — и все. Секрет зарыт под десятой сосной, если пойдешь по этой тропинке.

Кося молчит.

— Ну, как хочешь, — с обидой говорит она. — Ты шуток не понимаешь.

Кося не поворачивается. На лице у мамы тревога. Она все видела и теперь жалеет его. «Мама, мама, — думает Кося. — Не расстраивайся. Я и без них могу…» И он смеется неизвестно чему, вроде Вавки, но все же смеется.

Пока Таська и Вава обедают, Кося бежит поглядеть «секрет». Кто знает, что они там придумали? Может, важное? Его уже давно так и подмывает, так и гонит на эти поиски.

Третий час. Солнце перекатилось за другую сторону леса — теперь не так жарко.

Кося отсчитывает десятую сосну, несколько раз на четвереньках обходит вокруг нее, разгребая камушки и ржавые прошлогодние иглы, и все же находит записку. Под ложечкой ёкает. Кося оглядывается — никого! Хватает бумажку и отбегает в сторону. Ах, черт!

«Иди к синей даче. Ищи у калитки!»

Он все же бежит к синей даче. Это не так далеко. Минуты три хорошего бега. Подбегает к калитке и шарахается в сторону: на забор кидается огромная собачища. Она встает на задние лапы, а передними упирается в перекладину и лает.

— Бобик, Бобик, — говорит Кося ласково, потихонечку успокаиваясь. — Свои…

Он ногой осторожно разбрасывает камушки, нагибается, хватает записку и бежит.

«„Секрет“ у Большого камня на дороге».

Это уже становится интересным. Если поспешить, то можно успеть к Большому камню. А Таська молодец! Здорово запрятала записку.

Кося бежит к Большому камню и почти врезается головой в дядю Севу…

Впрочем, дядю Севу дядей Севой зовет только Таська. Кося никак его не зовет. Дядя Сева — художник-пейзажист и по личной инициативе Таськин учитель. Как-то Александра Алексеевна решила с ним посоветоваться по поводу Таськи, показала ее рисунки, и дядя Сева всплеснул руками. Да-да, это видела мама. Она позвала Косю и поставила Таську в пример. Вот, сказала мама, ты вечно на Тасю дуешься, а у нее талант.

Кося делается безразличным. Конечно, о секрете дяде Севе лучше не знать. Возьмет и проболтается.

— Куда бежишь, мой верный конь? — спрашивает дядя Сева. — Куда направил ты копыта?

Кося глядит под ноги, потому что мама не раз говорила, что ложь написана на его носу черными чернилами.

— Никуда.

Дядя Сева сердечно обнимает Косю и зачем-то ведет его в обратную сторону, через лес — к дому. Кося нервничает. Теперь наверняка не успеть к Большому камню: мама ждет обедать.

— Я тебя научу созерцать природу! — говорит дядя Сева.

Они идут по кочкам, по брусничным кустам, по черничным кустам, мимо знакомых полянок, мимо рослых мухоморов. Иногда дядя Сева останавливается и делает глубокий вдох носом. Потом глазами обводит вокруг и, ликуя, спрашивает:

— Хорошо?

— Хорошо, — соглашается Кося.

Наконец впереди возникает их дом. Дядя Сева выбирает место повыше и, приложив ладонь козырьком ко лбу, долго что-то изучает. Кося тоже смотрит вперед, но ничего, кроме Александры Алексеевны и Леонида Павловича, на дворе не видит.

— Одна из главных проблем в живописи, Кося, — объясняет дядя Сева, — проблема контура. Иначе — абрис. Многие это недооценивают, но не мы с тобой. Обрати внимание на свой дом…

— Вы стоите на муравейнике! — испуганно кричит Кося.

Дядю Севу точно сдувает ветром.

— У, черт! — ругается он. — Они, наверное, уже ползают…

Он торопливо стаскивает брюки и изо всех сил трясет их.

Кося чуть не плачет. Муравьиная куча разворочена. Он стоит над ней, как над свежей могилой, и шмыгает носом. А внизу! Нет, этого передать невозможно! «Лишь бы не заметил Леонид Павлович, — думает Кося. — Он такое не переживет».

Дядя Сева чиркает «молнией» на штанах и замирает: не ползут ли муравьи по нему.

— Мне пора обедать, — решительно говорит Кося.

— Да, — грустно соглашается дядя Сева. — Режим — основа здоровья.

Он протягивает Косе руку, благодарит за компанию, за помощь и затем до неудобного вежливо просит передать Александре Алексеевне, что вечером, если, конечно, у них будет желание и настроение, сумеет дать урок рисования.

— Сигнализация муравьев не очень простое дело, — объясняет Леонид Павлович, перекладывая авоську с картошкой из правой руки в левую. — Но мы подобрались и к этому секрету. Да! Если хочешь, я могу расшифровать, о чем говорят муравьи.

Кося смотрит на Леонида Павловича с обожанием. Хочет ли? Конечно, хочет. Он счастлив, что сумел перехватить Леонида Павловича на дороге. Дело в том, что Большой камень, под которым спрятана Таськина записка, лежит как раз на полпути между их дачей и овощным магазином, откуда и шел Леонид Павлович.

В записке, конечно, оказалась ерунда: «Иди к старому шалашу». Это уже делалось неинтересным. Кося сунул записку в карман и тут увидел Леонида Павловича, который, как всегда, шел погруженный в свои мысли. Кося пристроился сбоку и несколько минут ждал, пока Леонид Павлович заговорит.

— Поверь, это было непросто! Много дней я просидел около муравейника с биноклем. Зато радость открытия непередаваема! Теперь даже ты можешь понять некоторые элементы их языка.

— Ух, здорово! — говорит Кося. — Только мне не научиться…

Это он говорит специально, чтобы «завести» Леонида Павловича.

— А я докажу! Например, самый простой сигнал: «Внимание! Чужой запах!» Если муравей почувствовал около своего муравейника муравья из чужого муравейника, он раскрывает челюсти, поднимает голову и ударяет челюстями по земле.

Коськин рот напоминает дырку от бублика. Кося почти не дышит, слушает. Вдохнет — пройдет несколько шагов и выдохнет.

— Или такой знак: «Не спи! Будь бдителен!» — удар головой о спину муравья-охранника.

По мостику Кося идет крайне осторожно. Он преисполнен глубокого уважения к муравьям. Они кишат под ногами. Жаль, что днем он, Кося, оказался невольным соучастником дяди Севы. Что теперь о нем подумают муравьи? Вот о Леониде Павловиче ничего плохого сказать нельзя.

Кося ставит ногу так, чтобы не задеть даже самого плохонького муравьишку, самого маленького, самого уродливого. А разве не бывает так, что самые уродливые — самые умные? Муравьи идут по всему мостику, и Кося стоит на одной ноге, как цапля. А Леонид Павлович уже далеко впереди. Идет и, судя по жестам, продолжает рассказывать.

— Подождите!

Леонид Павлович вынимает из кармана очки, удивленно смотрит на Косю.

— Что же ты! — говорит он с огорчением. — Неужели неинтересно?

А Таськин «секрет» все еще не раскрыт. За опоздание к обеду Кося наказан. Мама достала учебник по арифметике и заставляет повторять задачки. Это порекомендовала родителям учительница еще в мае. Сто́ит Косе провиниться, мама сейчас же вспоминает совет учительницы.

— Для вывода цыплят, — читает Кося, заткнув указательные пальцы в оба уха, — в каждый инкубатор поместили по 4200 яиц. Из каждых 100 яиц вылупилось 86 цыплят…

Задачка, возможно, и пустяковая, но внизу, на веранде, Александра Алексеевна уже полчаса «пилит» Леонида Павловича:

Александра Алексеевна (трагическим голосом). — Я несчастный человек! Кого ты из меня сделал? Домработницу?

Леонид Павлович (тихо, поэтому даже с хорошим слухом его не расслышишь). — …рик …чик …аю …яю…

Александра Алексеевна. Погляди на мои руки! Это ты… ты их сделал такими! Вот все говорят: ваш Леонид Павлович! А разве они знают… правду! Одни муравьи… а жена и ребенок… («При чем здесь ребенок?» — думает Кося) загорают у плиты…

Александра Алексеевна начинает плакать, теперь уже Кося вообще ничего не может понять в задачке.

Леонид Павлович. Ласточка!

Александра Алексеевна (сквозь слезы). Лучше бы ты вообще не приезжал. Так издеваться над нами… Нет! (Кричит.) Нет! Не подходи. У меня головная боль теперь на всю неделю…

Леонид Павлович (шепотом). …наю …ую …дись …нись.

Он ходит по комнате. Шаги его, вначале громкие, становятся тише, наконец стихают.

Кося выскакивает на кухню. У газовой плиты, как почетный караул на похоронах, выпрямились молчаливые мама и Валентина Сергеевна. Видимо, они тоже слушали и страдали. Кося боком проскакивает мимо мамы, пролетает по лестнице, прыгает с крыльца на дорогу.

Здесь есть такое место, откуда видна вся дача.

Александра Алексеевна стоит у окна, голова повязана полотенцем, в глазах — слезы. Даже не знаешь, кого жалеть. Может, ее обидели или она не поняла чего-то. Так раз было. Она закидывает голову и высыпает на язык белый порошок.

На крыльцо выходит Леонид Павлович. Он в пиджаке и берете. Пишущая машинка в руке — значит, уезжает на неделю.

— До свидания, Анна Борисовна! — говорит он. — До свидания, Валентина Сергеевна! Решил ехать — завтра рано на работу. Дома попозже посплю.

— Уже? — удивляется Валентина Сергеевна, словно ничего не слышала. — Какая жалость! Ах, Александра Алексеевна, что же вы отпускаете своего мужа на ночь?

— Жаль, жаль… — говорит мама.

Леонид Павлович доходит до калитки, задерживается и просит:

— Вы уж за Шурочкой поглядите… Что-то ей нехорошо…

Кося не дожидается ответа и бежит вперед в укромное место, мимо которого наверняка пройдет Леонид Павлович. Теперь, может, и удастся закончить разговор о муравьях. Они идут рядом. Леонид Павлович вздыхает, качает головой, трет лоб, снимает очки и снова надевает их.

— Ты понимаешь, Кося, — совершенно неожиданно говорит он. — Даже не знаю, что делать. Ужасные головные боли. А отчего? Питаемся прекрасно. Таська отличница. Талант… И вообще душевная, мягкая девочка.

Кося молчит. С последним ему согласиться трудно. Может, Таська и не такая плохая, как кажется, но и не такая хорошая, как считает Леонид Павлович. Кося вздыхает. И его вздох Леонид Павлович принимает с благодарностью.

— То-то и оно, — говорит он.

— Надо вызвать профессора, — вспоминает Кося один подобный разговор.

— Это ты правильно советуешь, — соглашается Леонид Павлович. — Наш невропатолог неплох, но… он слишком спокоен, слишком легкомыслен по отношению к ней… — Он останавливается, поворачивается к Косе и несколько окрепшим голосом говорит: — Спасибо, что подсказал. А теперь — марш домой. Взрослые волнуются, наверное…

— А про муравьев? — жалобно просит Кося.

— В следующий раз, — грустно улыбается Леонид Павлович. — Ну, будь…

Леонид Павлович идет бодрее, шире размахивая пишущей машинкой. Кося садится на придорожный камень и смотрит ему вслед. Леонид Павлович так и не оборачивается.

«Завтра же с утра пойду к муравейнику, — думает Кося. — И буду изучать их жизнь… Нужно постараться отгадать несколько сигналов. Леонид Павлович приедет, а я ему и скажу…»

Он идет назад, потом вспоминает про старый шалаш, где должна лежать Таськина записка, и поворачивает в лес.

Уже поздно, но совсем светло. После Москвы никак не привыкнешь к Карельскому перешейку, где белые ночи. Кося останавливается у муравейника. Смотрит. Почти никакой жизни. Лишь иногда пробегут два-три муравья-полуночника. «Режим — основа здоровья! — вспоминает Кося. — Интересно, когда они просыпаются? Если мама отпустит, то завтра сяду здесь и буду ждать, когда они пойдут умываться…»

Он доволен своим решением, поднимается и бежит дальше. Ему есть о чем подумать. Муравьиная жизнь кажется интересной и загадочной. Наверное, и школа есть. И задание на зиму. И разные интересы.

А больницы? Сколько людей по лесу ходит. Тут если не смерти, то сотрясения мозга обязательно жди. Вот разгадать бы, чем муравьи лечат головные боли.

В шалаше он возится долго, по нескольку раз щупает ладонью во всех углах. И вдруг замирает. Рядом раздается мужской голос. Кося осторожно раздвигает ветки и тут же узнает дядю Севу, а рядом с ним… — кто бы вы думали? — Александра Алексеевна!

Первое, о чем думает Кося, — это о Леониде Павловиче. Может, он еще не уехал. Если бы его догнать и сейчас сообщить, что таблетка помогла и головной боли уже нету, ему было бы приятно. И возможно, он бы приехал на дачу не через неделю, а завтра.

Кося выползает из шалаша, оглядывается: дядя Сева и Александра Алексеевна уже скрылись. Около самого входа лежит Таськина записка. Кося зажимает ее в кулаке и что есть сил бросается к вокзалу.

От бега ёкает под ложечкой. Становится нечем дышать. Но он не останавливается, а лишь иногда переходит на шаг.

На перроне — никого. Кося разочарованно смотрит на зеленый огонек светофора.

Бумажка в кулаке стала совсем мокрой. Кося разворачивает Таськин «секрет» и тут же бросает его на рельсы.

Большими печатными буквами там выведено: «Ты дурак, Кося!»