Василиса крикнула из раздевалки:

— Дуся! За Ивановым…

Дуся застегнула халат, погляделась в зеркало, поправила прическу.

— Миша, за тобой пришли. Убери кубики.

Пятилетний Миша скинул кубики в корзину и бросился одеваться.

— А «до свидания»? — хотела сказать Дуся, но не сказала. Она подобрала заводную игрушку, положила на место и пошла в раздевалку.

— Как мой-то, Евдокия Сергеевна? — поинтересовалась мать.

— А как ты сам думаешь, Миша?

— Я — баловник.

Мать рассмеялась.

— Сегодня суббота. Все стараются детей пораньше взять.

— Конечно.

Дуся проводила Ивановых до лестницы и остановилась в пролете. Мишка шагал важно, с достоинством, не оборачивался. Сверху он напоминал колобок: нос — круглая нашлепка между щечек, глаза — два самодовольных шарика, пухлый подбородок.

«Ну вот, — подумала Дуся, — забрали последнего. А он даже не оглянулся. В понедельник придет другая воспитательница, наверно, Субботина, и никто из детей не заметит перемены. Может, в первый день имена будут путать, а потом и это пройдет…»

Она прошлась по пустым комнатам, постояла около Василисы, поглядела, как та вытирает подоконники.

— Иди, Дуся, домой, — сказала Василиса. — Я и без тебя управлюсь. Всегда задерживаешься.

— Чего мне спешить? — возразила Дуся. — Отдохну. Отпуск большой. Тридцать шесть рабочих дней, не считая воскресных.

— Счастливая ты.

— Ага, — кивнула Дуся.

«Жаль, что придет в группу Субботина, — опять подумала Дуся. — Неискренняя она. Вот ведь раньше, когда Субботина свою группу имела, все только и жаловались, а теперь, как поставили на подмену, из кожи лезет: сю-сю да сю-сю. Детей только портит. Придешь из отпуска, а ребят не узнать».

Она взяла швабру, подмела комнату, а когда Василиса вышла, зашила платье кукле Матрене Федоровне. Кукла была старая, почти лысая, но Дуся всегда следила, чтобы игрушки жили у детей долго, вроде бы старились, тогда она присваивала им отчество, и в играх они становились то мамами, то бабушками.

— Ну вот и все, — сказала Дуся. — Ухожу. Посматривай за моими-то. Наверно, Субботиной отдадут.

— Ей, — согласилась Василиса и сзади подперла себя шваброй. — Теперь слюни распустит, только держись. Тьфу!

— Она педагог с опытом, — сказала Дуся не очень убежденно, надеясь, что Василиса все же с ней не согласится.

— А я на ейный опыт плюю. И детей бы своих ей не отдала. Вот ты, Дуська, хотя и горбатая, а с мальцами прямо хороша. И они тебя любят. А ребятишки хорошего человека не хуже собаки чуют.

— Ладно тебе, — Дуся от гордости раскраснелась. — Пойду.

«Седьмой час. Пятый день одно и то же, — подумала Дуся, просыпаясь. — Никак не привыкну спать подольше. А вот кончится отпуск, тогда, наверно, встать не смогу».

Она полежала несколько минут с закрытыми глазами.

«Чего залеживаешься? — сказала она себе. — Живешь на юге, а юга-то не видишь. Одна работа на уме».

Она быстро оделась, положила в сумочку несколько бутербродов, термос с чаем и вышла на улицу.

Пляж начинался около самого дома, и с крыльца были видны раздетые бледные фигуры курортников, пришедших «схватить самого полезного солнца». Песок был еще холоден, даже мокроват, поэтому отдыхающие стояли, закинув головы, закрыв глаза, неподвижные и величественные, словно вынесенные на просушку гипсовые манекены.

«Через час-полтора станет жарко, — решила Дуся, спускаясь к шоссе. — И я как раз дойду до Белых Камней. Там хорошо даже в ветреную погоду. Тишина. Никого вокруг».

Она шла, наслаждаясь прохладой, пересекла центральную улицу, справа остался базар, и отсюда, с пригорка, слышался шум беспокойной толпы. Дальше начинались места, мало известные приезжим.

«И чего я так в отпуск не хотела? — ругала себя Дуся, радуясь свежему утру. — Забыла, как тяжело год прошел. Будто бы и не уставала до смерти, и не было такого, что еле домой бредешь?»

Она сбежала вниз к морю. Песок осыпался под ногами. Тапочки на лосевой подошве скользили. Один раз Дуся все же оступилась и, сидя, съехала вниз, посмеиваясь над собой.

Солнце уже нагрело плоские камни. Дуся разделась, придавила вещи булыжником и, жмурясь от удовольствия, растянулась на животе.

У самых ног море шлепало по камням. Дусе казалось, что камни слегка раскачиваются от ритмичных ударов, вот-вот уплывут вместе с нею, и от этого становилось еще лучше; голова кружилась, кружилась — так хорошо!

«Море морю рознь! — радовалась Дуся. — Из моего окна тоже море видно и пляж, но разве тот пляж сравнится с Белыми Камнями? Там и острая галька, и щепки у берега, а иногда и нефтяные пятна».

Белые камни свешивались над водой. Дуся добежала до обрыва, вскинула руки и легко, без всплеска, ушла под воду. Через несколько секунд она была уже далеко от берега, плыла на спине, испытывая несравнимое чувство невесомости. Изредка она поднимала голову. В воде тело казалось удлиненным и зеленоватым. Она работала ногами, подымая буруны, двигалась стремительными толчками, как большая сильная рыба, все дальше и дальше отплывая от берега.

Возвращаясь, Дуся забежала на базар и вдруг заметила мамашу Шелгунову.

«Как там без меня?» — подумала Дуся. Она почувствовала, как захолонуло сердце и куда-то в сторону отошли пять дней отпуска, стали казаться такими пустыми и незначительными.

Шелгунова приценивалась у продавца.

Дуся бросилась навстречу, но поток людей задержал ее.

«Она где-то здесь…» — волновалась Дуся, переходя из одного ряда в другой. Шелгунова стояла в небольшой очереди.

— Кто последний?

— Господи! — ахнула Шелгунова. — Евдокия Сергеевна! Вставайте, вставайте впереди меня.

— Ну как Машенька? — спросила Дуся, волнуясь.

— Хорошо. Тут как-то вас вспоминала. Говорит, наша Евдокия Сергеевна на сто лет в отпуск ушла.

— Да, — подтвердила Дуся. — Тридцать шесть рабочих дней, не считая воскресных.

— А вместо вас Субботина, — сообщила Шелгунова.

— Справляется? — поинтересовалась Дуся.

— Хорошо. Не волнуйтесь. Чувствуется педагог с опытом. И детей любит.

— Любит… — вроде бы согласилась Дуся. — Раньше-то она свою группу имела, только что-то с ребятами не вышло.

— А теперь получается, — сказала Шелгунова убежденно. — Пожалуй, не хуже вас сможет.

— Конечно, — кивнула Дуся. — Даже лучше.

— Гражданочка! — крикнул продавец. — Сколько вам картофеля?

— Чего? — переспросила Дуся.

— Грецких орехов.

«Я так и знала, — думала Дуся, — раскрывая сумочку. — И как она могла за четыре дня стать не хуже меня? Потому что фальшивая. В душу родителям лезет. А дети?.. Сколько на них сил положено».

Продавец высыпал землистый картофель прямо на бутерброды и протянул руку за деньгами.

«Зачем мне картофель?» — думала Дуся.

Она прошла мимо своего дома, завернула за угол — там был садик, — и торопливо поднялась на второй этаж.

Заведующая оказалась в кабинете.

— Ты чего? — удивилась заведующая, разглядывая взволнованную Дусю.

— Да вот… — замялась она. — Решила шкаф покупать. Деньги нужны. Может, из отпуска отзовете?

— Совсем рехнулась, — сказала заведующая, со скрипом отодвигая стул.

— Радость-то какая! — сказали за спиной.

Дуся вздрогнула, повернулась.

— Вот радость-то! — повторила Субботина, боком входя в открытую дверь. — И что это тебя, Дусенька, привело?

— На работу хочет! — засмеялась заведующая. — Ей, видишь ли, деньги нужны!

— Деньги всем нужны, — осторожно согласилась Субботина. — Только вы-то как?

— Одним трех отпусков мало, другие вовсе отказываются… — сказала заведующая.

— Я ведь только спросила, — сказала Дуся, — а вообще-то мне лучше…

На улице было сыро. Дождь кончился не сам по себе, а из-за налетевшего резкого ветра, сдвинувшего тучи далеко в море. Дуся поглядывала через раскрытое окно автобуса на одиноких курортников.

«Как это я сразу не сообразила? — думала Дуся. — Совсем простое решение, но замечательно хорошее. Конечно, я одиночку или даже мужа с женой не пущу. Я не для денег. Вот Клава рассказывала, что в прошлом году у них профессора жили… Ни вздохни, ни охни, ни чихни. А сами с утра до ночи только фрукты жуют, будто в Ленинграде яблок не видели. Нет, — уверенно решила Дуся. — Пусть будет семья: муж, жена и ребенок. — Она заметила отца с малышом, обернулась вслед, но автобус уже тронулся с остановки. — Вот такого бы. Только нужно присмотреться, как другие сдают».

До вокзала было далеко. Дуся достала зеркальце, попудрилась.

«Мальчишка должен быть лет трех, не больше. А родители молодые. Им лишь бы погулять, а я с ним вечером посидеть могу. Конечно, если Клава свободна, то и мы в кино сходим. Родителей тоже нельзя баловать».

Она улыбнулась, еще раз похвалив себя за решение найти квартирантов-курортников.

«С детьми-то я хорошо умею, — подумала Дуся. Подружусь с любым. Пару раз вечерами посижу, а потом уговорю родителей, и на пляж съездим. Мячик купим. Он ерунду стоит. Будем играть. Если с ребенком хорошо, по-серьезному, ему много игрушек не нужно. Ему только внимание окажи. Он сам не свой будет».

Она прижала к груди кожаную сумочку, словно это было живое существо.

«А через год они уже сами ко мне приедут. Напишут заранее, и я отпуск возьму. Скажу — племянник».

Она тихо засмеялась, подумав, что еще зиму будет ждать следующего лета, а потом это будет повторяться каждый год. И Юрка («А может, это окажется девочка», — мелькнуло у нее)… и Юрка будет знать, что у Черного моря живет одна тетя — тетя Дуся, которая очень его любит. И когда он станет взрослым, то будет приезжать один или с женой. А еще позже с ребенком, и тогда все будут называть меня баба Дуся.

— Вокзал! — объявил кондуктор.

Она бросилась к выходу. Двери уже ползли на нее, но тут же с жестяным скрежетом открылись вновь.

Она постояла на тротуаре, причесалась еще раз и пошла на перрон.

Вокзал курортного городка напоминал базар. Мороженщицы в белых куртках сновали между людьми. Старик-грек, ломая русские слова, призывал покупать «лотарей-билет, только золотой и только с холодильником», накручивая при этом, как шарманку, пластмассовую коробку.

Люди перетаскивали чемоданы, кричали что-то друг другу, точно были глухими. Все подчинялось особому вокзальному ритму.

На второй платформе ждали поезда из Москвы. Пока здесь было тихо, но и эта тишина казалась обманчивой. Чувствовалось: еще минута — и все изменится.

Справа от Дуси стояли носильщики. Со спины они напоминали школьников старших классов.

Метрах в десяти Дуся увидела небольшую группу женщин. Они молчали.

«Эти», — подумала Дуся.

Экспресс подошел к перрону. Носильщики, по двое, растянулись вдоль состава. Женщины не шелохнулись. Они враждебно поглядывали друг на друга, но отойти боялись, понимая, что так легче привлечь внимание «диких».

Дуся стояла в стороне. Она безразлично смотрела на солидного мужчину в чесучовом костюме, которого сразу же окружили хозяйки. Потом то же произошло с полной дамой. Какие-то девушки подошли к ней, поинтересовались, не сдается ли комната.

— Нет, нет, — торопливо ответила Дуся. — Я встречаю своих.

Она уже давно следила за молодым человеком. Он останавливался то возле одной, то возле другой женщины.

— Вы не комнату ищете? — спросила Дуся, улучив момент.

— Да — сказал молодой человек.

— Для одного?

— Нет, — сказал мужчина нерешительно. — То есть на сегодня — да, а вот завтра приезжают моя жена и ребенок.

— Мальчик? — поинтересовалась Дуся.

— Юрка, — улыбнулся приезжий. — Два годика.

— Я бы сдала, — спокойно сказала Дуся и опустила голову, чтобы он не заметил радости в ее глазах. «Симпатичный, — подумала она, — и не нахал…»

— Далеко от моря?

— Что вы! — засмеялась Дуся. — Городской пляж в окно виден.

Он посмотрел на нее подозрительно: мол, все так говорят, а как приедешь, то…

— Берете с койки? — спросил мужчина, видимо осваиваясь со своей ролью.

— Как это?

— Рубль или восемьдесят копеек, а можно и комнату на месяц.

Он окончательно убеждался — хозяйка хитрит.

— Я — восемьдесят.

— И за ребенка?

— Что вы? Ребенок бесплатно.

— Видите ли, — объяснил мужчина, — нам нужна комната хорошая. Мы за дешевизной не гонимся. — Он улыбнулся. — Моя жена говорит: отдыхаем раз в году.

— Вам понравится, — сказала Дуся.

— Посмотрим, — согласился квартирант. — Только сдам вещи в камеру хранения.

Они неторопливо шли по перрону.

— Я, конечно, к вам не отношу этого, — веско заговорил приезжий, — да и неопытный я совсем, но моя жена говорит, есть такие, что готовы хоть на ночь сдать, лишь бы рубль получить…

— Если не верите, — вспыхнула Дуся, — можете вообще комнату не смотреть.

— Нет, нет. Не обижайтесь. Я ведь не о вас. Просто моя жена рассказывала, как ее сослуживцев поселили ночью в кладбищенской сторожке…

У Дуси было расстроенное лицо. Мужчина посмотрел на нее и осекся.

— Знаете, — неожиданно сказал он. — Чего идти в камеру хранения? Поехали прямо к вам.

Комната понравилась приезжему: чисто, удобно, рядом с морем. Он сразу же поставил на горку фотокарточки жены и сына, и Дуся расценила это как добрый признак.

Пока квартирант осматривал городок, она еще раз прибралась в комнате, вынесла тумбочку и примерилась на кухне — встанет ли на ночь раскладушка. Оказалось как нельзя лучше.

«Ну вот, — сказала Дуся, рассматривая Юркину карточку. — Завтра будешь жить в этой комнате. А спать на этом диване. Ну и смешной же ты. Брови густые, черные. А волосы русые. На отца похож».

Она засмеялась, сняла карточку и долго смотрела на нее — мальчишка явно был по душе.

«Надо же, как повезло, — думала Дуся. — Именно такого я и хотела».

С другой карточки на Дусю глядела молодая, красивая женщина. У нее был холодный взгляд — «рыбий», и Дуся старалась не встречаться с нею глазами.

«Таких мамаш я перевидала достаточно. В садике они редко бывают. Детей мужья берут. Как правило, эти мужья тихие, словно напуганные. Между собой сразу начинают говорить о покупках, как заправские хозяйки. Вот, мол, достал прекрасное мясо по рубль двадцать кило. А уж если такой супруг заболел и жене приходится делать „его работу“, то ребенка лучше в дверях забирать. Задергает, пока раздевает».

Она поглядела на карточку мальчика: «А с тобой мы быстро подружимся. Сразу ко мне пойдешь — все ахнут. Скажут: „Ни к кому не шел, дичился, а к вам пошел“. — „Ничего удивительного, — объясню я. — Меня дети любят“».

Она принесла с кухни мячик и кубики. Мяч был красивый, трехцветный, в голубой нитяной сетке, а кубики завернуты в бумагу и перевязаны — только из магазина.

«Вот это твой мячик, — сказала Дуся Юркиной карточке. — И кубики». — «Покажи». — «Нужно говорить — покажите».

Она развернула коробку, осмотрела кубики, сложила домик. «Хорошие кубики, — подумала Дуся. — Это самые важные игрушки. Методист говорит, необходимы для фантазии».

Она вздрогнула, услышав длинный заливистый звонок в дверях, схватила в охапку бумагу, побросала кубики в коробку — они дважды выпадали из рук — и стремглав бросилась на кухню.

«Это он, — подумала Дуся. — Он не должен пока знать, что я готовлюсь к приезду его сына».

Звонок повторился.

— Сейчас! — крикнула Дуся, пряча кубики.

Она еще раз вбежала в комнату — на полу валялась веревка от коробки — схватила ее и бросилась открывать.

В дверях стояла Клава.

— Меня не ждут, но я являюсь.

— Фу ты, — вздохнула Дуся. — Испугала меня. Проходи на кухню.

— Смех в зале! — сказала Клава. — Разве так встречают ударников производства в день их рождения?

— Совсем забыла, — всплеснула руками Дуся. — Поздравляю.

— Этим не отделаешься, — засмеялась Клава. Она была много выше Дуси, шире в плечах, и та рядом с ней казалась совсем крохой. — Я решила — будем праздновать вдвоем.

Она поставила на стол кошелку, вынула леща в томате, початую банку баклажанов, колбасу и подмигнула Дусе, окончательно растерявшейся.

— Сто — мало. Двести — много. Два раза по сто пятьдесят.

— Убери сейчас же! — крикнула Дуся. — У меня нельзя. Невозможно.

Она вертела головой, точно подстреленная птица; в ее глазах были страх и отчаяние.

— Раз-то в год? — обиделась Клава.

— Нельзя у меня, — повторила Дуся. — Понимаешь. Сюда придут. Увидят. Разве потом объяснишь…

Ее взгляд был прикован к бутылке водки. «Столичная» точно гипнотизировала ее.

— Кто придет? — ничего не понимая, сказала Клава. — Здесь на троих хватит. Милости прошу к нашему шалашу.

— Квартирант, — крикнула Дуся.

— Неужели сдала? — ахнула Клава.

— Сдала. Сегодня он один, а завтра утром приедет жена с ребенком. С мальчиком.

— Мужичок, это хорошо, — сказала Клава, раздумывая.

— Нет, нет. Прошу тебя, — быстро заговорила Дуся.

Она вдруг отчетливо представила подчеркнуто холодное лицо жены квартиранта, язвительное сожаление о том, что они не могут останавливаться «в таком неблагополучном доме». Тонкие губы кривятся, выражая сожаление: «У нас ребенок… Мы не имеем права рисковать… Отпуск раз в году…»

Дуся схватила бутылку и торопливо стала запихивать ее в кошелку Клаве.

— Очумела! — сказала Клава, ничего не понимая. — Прынц, что ли, у тебя поселился?

— Не принц! — крикнула Дуся и вдруг съежилась и беспомощно села на стул, словно ее прострелили коротким звонком в дверях.

— Я открою, — сказала Клава и вышла из кухни. — Заходите, заходите, — послышался ее голос в коридоре. — Я Дусина подруга, Клава. Давайте познакомимся.

— Владимир, — сказал квартирант.

— Я думала, у нее генерал какой поселился или маршал даже, — засмеялась Клава раскатисто, — а оказывается, просто красивый молодой человек. Заходите к нам.

Дуся безучастно смотрела на дверь.

«Вот и все… — повторила она про себя несколько раз. — И ничего теперь не поделаешь».

— Этому вы не удивляйтесь, — сказала Клава, заводя Владимира на кухню. — Маленькая вечеринка. Мой день рождения. Просим не отказать. Мы одни.

— Спасибо, — растерянно сказал приезжий. Он совсем не ожидал приглашения, и по всему было видно, что не знает, как от этого отказаться. — С удовольствием, — растерянно проговорил он.

— Вот и все, — обрадованно сказала Клава, подмигивая подруге. — А ты говорила — не пойдет.

— Ничего я не говорила! — как-то жалобно крикнула Дуся.

— Ну ладно-ладно, — успокаивающе сказала Клава, вынимая из кошелки спрятанную бутылку водки. — Прошу гостей занять места по заранее купленным билетам.

Она расставила стаканы, налила квартиранту доверху, себе — половину и на донышке — Дусе, всем выдала по огурцу и ровно разделила остаток баклажанной икры. Владимир глядел на стакан, не зная, как отказаться.

— Мне много, — наконец сказал он. — Я ведь почти не пью.

— Как это?.. — удивилась Клава.

«Позор какой! — лихорадочно думала Дуся. Ей казалось, что кто-то связал ее веревками — руки и тело, — и она сидела неподвижно, не смея шелохнуться. — Если он выпьет, то жена почувствует это завтра на вокзале и даже не захочет пойти ко мне. И встречать их тоже глупо. Только обругает».

— Не пью, и все, — засмущался квартирант.

— И не нужно! — крикнула Дуся.

— Какой же вы мужчина? — спросила Клава серьезно. — Мужчина должен пить. И не мужчина вы, а, извините, женщина.

Она захохотала от своей шутки, а Дуся наклонилась над столом, стараясь не показывать слезы, которые наворачивались на глаза.

— Вы меня не поняли, — объяснил квартирант. — Не пью не потому, что не могу выпить, а потому, что не понимаю в ней вкуса.

— А кто же в ней понимает? — захохотала Клава. — Но на мой день рождения выпить положено.

— Ну ладно, — вздохнул Владимир и осуждающе поглядел на Дусю.

«Не пейте, не пейте, — мысленно умоляла она. — Мне так понравился ваш мальчик. Вот около плиты лежит сверток — там кубики и мяч. Все вашему сыну. Я купила днем. Это мой подарок. Ведь не для денег же я сдаю…»

Он словно сказал ей взглядом: «Я знал, что здесь не все чисто. Жена предупреждала. Слишком хорошие условия предложили. Ну что же, ищите завтра других. Мы здесь не поселимся».

— Ну? — хохотала Клава. — Я уже выпила, а вы держите.

Он выдохнул и стал пить медленно, тяжело, точно лекарство.

— До дна! Пей до дна! — кричала Клава и, хохоча, подмигивала Дусе.

Он быстро допил.

— Молодец! — крикнула Клава. — А у тебя, Дуська, губа не дура! Какого парня нашла! Таких пучок — рупь не купишь!

…Владимир спал. У него было неестественно бледное, спокойное лицо.

Дуся постояла около кровати, аккуратно повесила брошенный пиджак и подошла к зеркалу. «Вот и все, — подумала она. — Больше сдавать не буду. Проведу отпуск с Клавой. Будем ходить в кино, а утром — на пляж. Чем плохо?..»

Она повернула стул, села на него, положив подбородок на спинку, а потом долго и незряче глядела пород собой.

— Мальчишечка-то у них хороший, — сказала Дуся. — На портрете вышел как взрослый. И ногу на ногу положил…

Она отвела глаза от невидимого предмета, отыскала в зеркале горку, на которой стояли те две фотокарточки, вздохнула.

— Ничего вы не способны понять и почувствовать, — сказала она жене квартиранта.

Женщина будто мешала ей. Раздражала своими холодными глазами. И Дуся поднялась, взяла карточку и положила ее лицом вниз.

— Так-то лучше, — объяснила она. — Точно и нет вас совсем.

Потом вновь поглядела на мальчика и грустно ему улыбнулась.

— Голосистый, наверное, — сказала она. Села на прежнее место, поставила перед собой Юркину карточку и поманила ребенка пальцем. — Беги, беги ко мне, маленький. Иди к тете.

Она слышала рядом его дыхание, и чем больше глядела на портрет, тем ощутимее становился для нее ребенок. Дуся глубоко вздохнула, и голова закружилась, закружилась от такого близкого и острого счастья.

Дуся поднялась. И вдруг засветилась вся, подбросила вверх руки, и ребенок подлетел в воздух, засмеялся, и она вновь поймала его и опять подбросила, и это была такая замечательная и веселая игра.

— Хорошо? — спросила Дуся у мальчика. — Только нельзя так громко. Разбудишь папу. Ты знаешь, — сказала она, — я все же оставлю себе твой портрет. Спрячу, а потом буду глядеть да вспоминать, как ты у меня жил и как нам с тобой было весело.

Она прошлась по комнате, не представляя, куда спрятать фотокарточку. «Если положить в ящик и запереть, — думала Дуся, — а квартирант утром хватится, но наверняка решит — это я украла. Нужно найти такое место, чтобы он ни о чем не догадался, даже если искать начнет… В случае чего скажу: выпили и сами сюда положили».

Она подошла к изголовью Владимира и осторожно просунула карточку под подушку.

— Тут хорошо, — решила она, пристально разглядывая спящего мужчину. — Надежно.

Неожиданно для себя она потянулась к его лицу, погладила по щеке, и мужчина по-детски чмокнул губами, и в этом смешном чмоканье Дуся увидела его сына. Что-то большое сжималось в груди, захлестывало ее новым, неизведанным чувством, будто перед ней был не чужой человек, а хороший друг, даже кто-то еще более близкий.

— Боже мой! Отчего она, а не я имею ребенка?! Разве у нее больше прав? Ведь это у меня должен быть сын. Она-то мать случайно. По ошибке природы. Сколько ошибок еще допускает природа и несправедливости!

Она все глядела на Владимира и опять слышала его тихое, почти детское дыхание, и у нее кружилась, кружилась голова.

— Это я должна иметь сына, — повторила Дуся.

Она словно освобождалась в эти минуты от чего-то ненужного. И вдруг все стало таким естественным, таким простым и возможным, что Дуся вздохнула облегченно, словно свалила с себя давнюю ношу.

Она расстегнула кофточку и села на кровать. Страха не было. Только сердцебиение, из-за которого Дуся чувствовала усталость.

Она снова вытянула из-под подушки Юркину фотокарточку и долго глядела на нее.

— Твою карточку я все же отцу не отдам. Мне она нужнее, — сказала Дуся.

Она положила портрет на место и потрясла Владимира за плечо. Еще раз. Потом сильнее.

Квартирант поднял голову и удивленно, ничего не понимая, поглядел на нее. Потом вдруг высвободил руку, неумело обнял и поцеловал Дусю в губы.

— И все это очень справедливо, — сказала она. — Справедливо… Справедли…

Владимиру показалось, что в комнате смеются. Он открыл глаза. Было светло. Окна распахнуты настежь, и совсем рядом слышался плеск волн. Будто Черное море толкается в окна дома.

Болела голова, и он чувствовал ужасную, сковывающую тело разбитость.

Владимир взглянул на часы. Скоро идти встречать Юрку и Лиду. Он хотел подняться, но голова тяжело загудела. «Что же было вчера? — думал он, испытывая смутное беспокойство. — Хозяйкина подруга… Водка… А потом?»

Он услышал рядом какой-то шорох и быстро сел на кровати. На раскладушке спала Дуся. Улыбка скользила по ее губам. Она была легкой, почти незаметной и в то же время значительной, будто хозяйка владела тайной, недоступной другим.

«Что же случилось потом?» — повторил Владимир. Он все еще не мог решить, было ли ТО реальностью или сном. Но уже сейчас он понимал, что боится встречи с Дусей, не сумеет остаться здесь и, если она проснется, вынужден будет обмануть ее, что-то придумать и уйти. «Нужно вести себя, будто ничего не было. Проснется — поздороваюсь», — успокаивал он себя, все больше и больше понимая: ТО не было сном. «Как же это случилось? Я не хотел пить… И Лида предупреждала: все они такие…»

Владимир с неприязнью посмотрел на Дусю: «Надо же… сама-то какая, а придумала… воспользовалась».

Он остро почувствовал вину перед женой и теперь готов был что-то сделать, разбудить спящую, даже сказать ей обидное. «Как все нелепо… Придется снова искать комнату. А ведь можно было жить здесь».

Владимир принес из ванной букет, который еще вчера приготовил для жены, и достал из пиджака бумажник.

«Чуть не забыл, — подумал он. — Нужно расплатиться. Ведь я жил здесь почти сутки».

Достал рубль и положил на горку под будильник. Потом взял чемодан и тихо вышел из комнаты.

Уже в автобусе он почувствовал, что в руке чего-то не хватает. «Чего? — вспоминал Владимир, осматривая вещи. — Цветов! — он с досады ударил рукой по колену. — Надо же! Остались на самом видном месте. На столе…»