Ремцов набросил пальто и, перескакивая через ступеньку, сбежал вниз по лестнице. Сын ждал во дворе.

— Держи! — крикнул Ремцов и коротко паснул Мишке плоскую ледышку. Тот остановил ее носком ботинка и отбил отцу. Ремцов левой ударил с лету.

Оба глядели, как лед чиркнул по асфальту, и, отскочив от кирпича, выскользнул на тротуар.

— Гол!

— Хулиганы! — закричала какая-то тетка, подпрыгивая на одной ноге.

Она уже бежала к Мишке.

— Это не он! — успел крикнуть Ремцов.

— А кто?

Тетка недоверчиво поглядела на солидного мужчину в дорогой папахе и хорошем пальто.

— Другой.

Ремцов показал на лестницу.

Они прошли с серьезными лицами мимо женщины, свернули за угол и расхохотались.

— Чуть в милицию не угодили.

— Неплохо бы, — сказал Мишка, весело поглядывая на отца. — У меня как раз контрольная.

Ремцов подтолкнул Мишку в спину и, стараясь быть строгим, сказал:

— Я тебе дам «неплохо»…

Он следил, как не спеша, чуть враскачку, идет его сын. Уши меховой шапки были подняты, но не завязаны. Теперь одно ухо вывернулось и словно помахивало Ремцову. Он улыбнулся: впереди шел не его сын, а будто бы он сам. «Сейчас войду в школу, буду волноваться: спросят по истории или нет…»

Он так и не расстался с этим ощущением, залезая в переполненный автобус. Ремцова толкали, поворачивали, на каждой остановке продвигали к выходу. Задолго до института он увидел впереди Димку Сазонова, кивнул, но пробиться не смог. Теперь они изредка поглядывали друг на друга. «Нужно поговорить, — глазами сообщил Ремцов. — Только никак не протиснуться».

«Можно на улице, когда выйдем», — улыбнулся Сазонов, и на его некрасивом худом лице появлялось выражение смиренного терпения.

За окном мелькали знакомые улицы. Тысячу раз Ремцов ездил по этому маршруту и хорошо знал, что сейчас появится газетный киоск со старичком киоскером («киоск проехали»), потом будет пустой лоток — продавец приходит позднее («лоток промелькнул»), новое здание какого-то института («так ни разу и не прочел вывеску»).

Сазонов тоже смотрел в окно. Ремцов вдруг подумал, что, видимо, с детства что-то есть в человеке, определяющее его судьбу. И не гадалка, а хороший психолог мог бы предсказать будущее ребенка. Интересно, каким был Сазонов? Бойким или, наоборот, тихоней?

Опытным взглядом бывшего спортсмена он оценил узкоплечую, словно вытянутую фигуру с небольшой горбатинкой выше лопаток, и решил, что Сазонов никогда не дрался, не гонял мяч, а, верно, ходил во Дворец пионеров и писал стихи. У них в классе был такой же «тихарь» Сашка Давыдов — сама справедливость, которого даже шпана признавала за третейского судью.

Несколько человек вышли из автобуса — стало чуть свободнее. Сазонов вынул платок из кармана, вытер лоб, показывая, что вспотел. «Интересно, где теперь Сашка? — опять подумал Ремцов. — Кому портит нервную систему? Режет правду-матку? И всегда есть такие… Вот ведь и он… Сколько людей шушукались, роптали на шефа, а высказался Сазонов…»

Автобус подходил к остановке. Люди зашевелились. Наконец, дверь открылась. Холодный воздух обдал Ремцова.

— Благодать-то какая! — вздохнул он, выходя за Сазоновым. — А там… Вот опять пуговицу оборвали.

— Покупай машину — сэкономишь на пуговицах.

— Защищу диссертацию — куплю, — улыбнулся Ремцов. — Только шеф четвертый месяц рукопись прочесть не может.

Он взял Сазонова под руку и почти сразу увидел шефа. Кругловский шел впереди и, точно услышав о себе, повернулся. Ремцов сильнее сжал локоть Сазонова.

Шеф дотронулся рукой до меховой шапки. Врачи поклонились.

— Здорово ты его, — сказал Ремцов, вспоминая вчерашнее заседание. — Я, пожалуй, так бы не смог.

— Надо же кому-то, — вздохнул Сазонов, и на его лице появилась растерянность. — Молчим все… Мне как раз не хотелось выступать.

Он закашлялся, покраснел, точно воспоминание о вчерашнем было для него мучительным.

— Я шефу очень многим обязан. Десять лет назад он учил меня оперировать, потом — в науке. Вы не застали, он ведь был прекрасный хирург. И ученый.

— Но в последнее время… — Ремцов с уважением поглядел на товарища. Да, именно этот тихий человек сказал первым, что в клинике стало неинтересно работать и люди, которым доверяет шеф, — скорее политики, чем врачи.

Днем Ремцову пришлось зайти к Кругловскому и просить проконсультировать больную.

— Если можно, позднее, — извинился шеф.

После трех часов Ремцов зашел в кабинет второй раз.

— Я не забыл, — сказал шеф.

Теперь было около шести. Ремцов сел у поста в коридоре, боясь пропустить шефа, и писал одну за другой истории болезни.

Как всегда, за час до раздачи ужина в клинике наступила тишина.

«Это он специально… — нервничал Ремцов. — Пусть, мол, подождет…»

Дописал историю болезни, перечитал, затем вырвал лист и стал подклеивать новый.

— У, черт! — тихо выругался он. — Состояние удовлетворительное… Чушь какая-то.

Он переписал историю болезни. «Вот так каждый день, — досадовал Ремцов, поглядывая на дверь кабинета Кругловского. — То одно, то другое. А может, шеф и не собирается смотреть больную? Придется просить еще раз. Так оставить нельзя… Держит, как заложника».

Он вскочил, почувствовав руку на своем плече. Перед ним стоял Кругловский.

— Заждались? — мягко спросил шеф. — Идемте в палату.

Ремцов пропустил Кругловского вперед, как и положено по неписаным законам клиники. Его вновь поразила жилистость и молодецкая гибкость шефа. «Человек без возраста, — подумал Ремцов. Можно дать и пятьдесят и шестьдесят. А ему, говорят, семьдесят третий. Пора на пенсию. Только дудки… Скорее мы уйдем…»

Звонкие шаги Кругловского разбудили традиционную тишину.

Сестры на первом, а затем и на втором посту поднялись, медленно поворачивая головы ему вслед.

У больной они пробыли не больше минуты. Кругловский ловко ощупал живот, почти не причинив боли. Спросил, как больная себя чувствует, и, между прочим, будто это интересовало только Ремцова, прибавил.

— Ну, что же, дорогой доктор, дела неплохи. Даже очень.

И больной:

— Поправляйтесь.

По коридору они возвращались молча.

— Честно сказать, не вижу выхода, — наконец проронил Кругловский.

— А операция?

— Гм… Не думаю… Технически очень трудна. Больная вряд ли перенесет.

— Но это последний шанс, — горячо возразил Ремцов. — Иначе мы должны сложить руки…

— Вы очень молоды, — устало улыбнулся Кругловский. — Ах, как вы молоды! — и пошел к дверям. Ремцов растерянно смотрел вслед шефу. Неожиданно тот обернулся. — Ну что ж, не возражаю. Запишите обход. С лечением и диагнозом согласен. Можно готовить к операции. Я подпишу. Занесите в кабинет.

Ремцов стоял перед письменным столом шефа и ждал вопросов. Кругловский перелистал все страницы истории болезни, внимательно прочел запись приемного покоя, потом долго водил карандашом по пульсовой кривой в температурном листке.

Ремцов огляделся. Кресел в обычном месте не было. Оказывается, оба кресла поставили к дверям. Нужно было пойти за одним, но в этот момент Кругловский мог задать вопрос. Ремцов не знал, куда деть руки, и то складывал их на груди, то держал за спиной.

«К чему шеф читает все записи? Может, принести стул и сесть? А то, как школьник перед директором…»

Он, наконец, решился и, стараясь не скрипеть, пошел к дверям. Кругловский зашелестел страницами.

— Да, — сказал шеф. — Вы правы: мы обязаны бороться до последнего. Даже если человек обречен.

Что-то вроде улыбки скользнуло по его лицу. Ремцов ощутил холод, будто последняя фраза относилась к нему. Он торопливо пожал руку старика.

— Кстати, — сказал Кругловский, задерживая ладонь. — Читал первые главы диссертации.

— Моей?

— Вы догадливы.

Ремцов понял нелепость своего вопроса и окончательно растерялся. Хотелось сесть, но кресла стояли около дверей.

— И у вас… есть… замечания?

Он почувствовал головокружение: так учащенно, с перебоями забилось сердце.

— Все скажу позже. Оптом.

— Буду ждать, — тихо выговорил Ремцов, облизывая пересохшие губы.

Шеф положил руку на пачку листов машинописного текста и забарабанил по ним пальцами. Ремцов тупо смотрел на стол, не зная, что бы еще спросить у Кругловского. «Это же моя диссертация, — неожиданно узнал он. — Откуда взялась рукопись? Семьдесят четвертая страница. На полях большой вопросительный знак. Красным. Ниже — восклицательный, зеленым. Что же у меня на семьдесят четвертой? Забыл… И зеленый восклицательный… Это хорошо или плохо?»

— Когда же к вам можно зайти? — наконец спросил он.

Кругловский засмеялся.

— Все диссертанты одинаковы. Когда зайти? Помню, я злился на профессора, когда написал кандидатскую, даже ругал, — он не спускал глаз с Ремцова. — Еще бы! Читал несколько месяцев. Когда же это было? Ах, да, совсем недавно… Тридцать три года назад.

Ремцов постарался засмеяться, но получилось что-то похожее на кашель.

— Скоро прочту. До свидания.

Ремцов медленно шел к дверям, чувствуя, что разговор не окончен. «Что же у меня на семьдесят четвертой?..»

— Да, — вспомнил Кругловский как раз в тот момент, когда Ремцов распахнул дверь. — Одну минуточку.

«Что ему еще?..» — быстро подумал Ремцов, отступая в сторону кресел.

Кругловский встал.

— Мне тоже пора.

Он собрал бумаги, сложил их в ящик письменного стола и запер на ключ.

— Это хорошо, что мы вместе посмотрели больную. Случись что, и какой-нибудь демагог скажет: врач не все сделал.

Кругловский прикрыл дверь.

— Помните Митрохину?

— Я и сейчас уверен, что поставить диагноз было невозможно, — сказал Ремцов. — Болезнь протекала атипично.

— Этот случай стоило описать, — согласился Кругловский. — А что говорили некоторые… сильные задним умом?

Ремцов торопливо обдумывал, куда клонит Кругловский. Тогда на лечебной комиссии с ним спорил Сазонов. Не соглашался с тактикой.

— Ваш друг бывает слишком горяч…

— Друг? — рассмеялся Ремцов, с удивлением прислушиваясь к своему смеху.

— А я думал…

— Мы никогда не дружили, — с некоторой обидой сказал Ремцов. — Хотя, не скрою, он мне нравился.

Кругловский остановился в пролете. Под пристальным взглядом старика Ремцов чувствовал себя неловко, словно обязан был что-то разъяснить.

— Вчерашнее было мне неприятно… Я уже сказал Сазонову утром, — он сбился и, покраснев, прибавил: — С детства не люблю жаловаться. Невольно чувствуешь себя заинтересованным… Но поверьте… я с ним не согласен.

— Верю, — тяжко вздохнул Кругловский. — Вчера мне было больно. Мой ученик. Можно сказать, любимец. Как-то трудно разочаровываться. Вот старость пришла, а привыкнуть к такому не успеваешь.

Старик говорил тихо, приходилось напрягать слух, видимо, происшедшее было действительно небезразлично для него.

— В молодости мы остро переживаем измену, но быстро находим эквивалент. В старости наш выбор ограничен. Ушло, так ушло. Здесь только потеря, новое не приобретешь. И не грустно после такого… Совсем другое… Чувствуешь одиночество.

Гардеробщик подал пальто. Ремцов держал шапку Кругловского и боялся поднять на старика глаза.

— Вчера я шел домой пешком — пытался успокоиться. Куда там! Не спал ночь… Днем вяло работал. Несправедливость непостижима.

Ремцов кивнул. «Старик хитер… Но ему действительно нелегко. Предполагал ли такое Сазонов?»

Он открыл дверь и, пропуская шефа на улицу, с удивлением подумал, что стало с Кругловским: лицо сухое, глубокие морщины, прямота, которая сто́ит ему физических усилий. Именно за семьдесят…

Кругловский взял Ремцова под руку.

— О чем я только не передумал… Пытался встать на место Сазонова. Что же, у него своя правда, понимаю. Шеф стар. Не те глаза, не те руки. Против этого не пойдешь. Осталась голова. Да и то, наверно, придумали какое-то «но»…

— Зачем вы так! — возразил Ремцов.

— Нет, мой друг, — горько усмехнулся Кругловский. — Человек не имеет права терять чувство реальности. Иначе, моральный конец. Недавно я был вынужден согласиться с одним стариком публицистом. Все в старости то же, но силы… Их много меньше. И ты уже не можешь работать, как раньше.

Он вдруг спросил:

— Замучил? — И пошутил: — Человеку необходимо периодически исповедоваться. Хорошее средство от гипертонии. Христиане были не дураки.

— Мне тяжко все это слушать, — вздохнул Ремцов.

— А если вы, молодые, правы и жизнь неумолима, то нужно уходить. Поработал — дай другим. — Он неожиданно повысил голос. — Только как уйти? Бросить клинику, больных, незаконченные диссертации? Перечеркнуть сорок страниц жизни из семидесяти?

Ремцов невольно сочувствовал ему.

— Вчерашнее непростительно! — сказал Ремцов. — Непростительно!

Шеф сжал ему локоть.

— У меня интересные планы. — Ваша диссертация — начало большой работы. Мы должны быть вместе.

Он остановился и испытующе поглядел на Ремцова.

— Значит, не отдадим клинику?

— Нет, — не сразу ответил Ремцов, ощущая холодок на спине.

Шеф улыбнулся.

— Сазоновых мало, но если мы не дадим им боя — погибнет большое дело. Помните у Толстого: плохие объединились, значит, осталось немного — объединиться хорошим. Вам куда?

— Направо.

— Жаль.

Кругловский протянул руку. Взгляд шефа был почти жестоким.

— Надеюсь на вашу поддержку.

Ремцов кивнул и медленно побрел к дому. На остановке, точно ожидая его, стоял трамвай. Ремцов вскочил на подножку, но больше пяти минут не мог просидеть в вагоне. Казалось, трамвай еле ползет.

Он сошел на несколько остановок раньше. Мысли путались в голове. Вспоминался разговор с Кругловским, но тут же он представлял будущую встречу с Сазоновым. «Как быть дальше? Зачем я дал старику повод? Он сам не ожидал, что все окажется так просто… Чем я рисковал? Диссертацией? — тошнота подступала к горлу. — Я отказался, нет, продал Сазонова».

Ремцов не заметил, как поднялся на шестой этаж и долго стоял около квартиры, забыв позвонить.

Перед ним белел звонок. Он поднял руку и, еще больше раздражаясь, изо всех сил стал нажимать на кнопку.

Ремцов сидел один в кабинете и все еще пытался разобраться в неожиданных событиях прошедшего дня.

На столе лежала диссертация, открытая на семьдесят четвертой странице. Он перечитал страницу несколько раз, не понимая, что же могло показаться сомнительным Кругловскому.

В столовой жена приглушенным шепотом отчитывала Мишку. Ремцов устало откинулся на спинку стула. Когда Клара поучала сына, что папа работает, думает или пишет, он уже не мог ни работать, ни думать, ни писать.

Вот кто мог разложить все по полочкам — жена. Он отдавал ей должное. В Кларе всегда присутствовал тот практицизм, которого так не хватало ему. За двенадцать лет он неплохо изучил ее характер и почти всегда повторял, что только благодаря ей смог написать диссертацию, потому что не думал о насущных деньгах, и сколько бы ни зарабатывал — хватало.

Но вот теперь он испугался ее расчетливости. «Я стал таким из-за нее… — подумал Ремцов. — Поступил, как выгодно. Как логично… Зато защита диссертации состоится… — Он иронизировал. — Господи, как я мог восхищаться ее терпеливостью и бескорыстием. А ведь она знала, что терпение окупится с лихвой».

Ремцов поднялся, зашагал из угла в угол. Так сильно голова не болела давно. Когда-то ему хорошо помогала холодная вода. Он лил из крана ледяную воду себе на затылок, пока боль не исчезала. Но сейчас он не хотел выходить из кабинета.

— Ты освободился? — спросила Клара, не заходя к нему. — Скоро десять, а у Михаила не готова арифметика. Пусть посидит у тебя.

— Голова болит, — мрачно сказал Ремцов. — Хочу выйти на воздух.

— Я не собираюсь дважды накрывать ужин. Поешь и уходи.

Он согласился, покорно сел за стол.

— Что-нибудь случилось? — спросила Клара.

Она подошла к нему и, обняв за плечи, поцеловала.

Ремцов вдруг почувствовал прилив благодарности к жене. Да и как же могло быть иначе? Они прожили двенадцать лет. Ну что ж, — если разные. Может, это и хорошо. Она только сглаживала острые углы его характера. И совсем не расчетливость двигала ее чувствами, — как он мог такое подумать! — а настоящее понимание того, что им нужно.

О случившемся он заговорил легко. Отдыхал, словно очищался в эти минуты. Чувствовал, что камень на его душе становится почти невесомым.

Он поднял глаза. Жена медленно помешивала чай. Какая-то неуловимая твердость была во всем ее облике.

«Зачем я рассказал?» — впервые испугался Ремцов.

— Нехорошо вышло, — сказала Клара. — Очень нехорошо.

— «Нехорошо», — передразнил Ремцов в раздражении. — Тогда скажи, как нужно было вести себя иначе? Что я мог возразить Кругловскому?

— Не знаю.

Она все еще помешивала чай, и стакан то и дело позванивал от прикосновения ложки.

— Перестань крутить, — зло сказал Ремцов. — Все давно размешалось.

Она пристально посмотрела на него. То ли жалость, то ли осуждение было в этом взгляде.

— Не кричи.

— Я не кричу! — крикнул он. — Это ты кричишь!

— Ладно, — вздохнула Клара. — Так нам не разобраться. Давай подумаем, как жить дальше. Кругловский не остановится на этом разговоре. Он потребует от тебя действий.

— Но у Сазонова есть недостатки?.. Есть?

— Вчера ты говорил: он прав.

— И прав и не прав.

— Так не бывает, — сказала Клара.

Ремцов стиснул зубы. Да, конечно, у нее не бывает. Все просто. Черное и белое. Белое и черное. Два цвета.

— Самое правильное, по-моему, посоветоваться с Сазоновым. Он поймет. С каждым случается… — она подумала секунду и поправилась: — С каждым может случиться.

— Ты понимаешь, что говоришь? — переспросил Ремцов, чувствуя нервный озноб. — Хочешь окончательно посадить меня между двух стульев? Шеф не ребенок. Пока моя диссертация у него на столе, а не наоборот!

— Чего же ты хочешь? — спросила Клара. — Конкретно?

— Я не умею «конкретно». Это ты умеешь. Мы разные люди…

— К сожалению, — спокойно заметила Клара.

Это взорвало Ремцова. «Вот тебе поддержка! Утешение! Для себя я не сплю ночами? Корплю над диссертацией?.. Ей, видите ли, ничего не нужно. Лишь бы чистенькими были…»

— Мама, я кончил арифметику, — неожиданно сказал рядом Мишка.

Ремцов резко обернулся. Ему показалось, что сын с усмешкой глядит на него.

— Спать! — заорал Ремцов, чувствуя наплыв злости.

Мишка шарахнулся в сторону, ударился головой о шкаф.

— Я не ужинал.

— Ты что! — крикнула Клара, обнимая сына.

— Какой нервный!.. — сказал Мишка. — Запутался сам…

— Кто? Кто запутался? — орал Ремцов. Что-то толкало его к дальнейшей несправедливости. Он схватил кухонное полотенце и ударил сына.

— Это ты! Ты… ты виновата!.. Парень не спит до десяти часов!

Он опять замахнулся. Мишка повернулся к к нему лицом и смотрел во все глаза. Во взгляде не было ни страха, ни трусости.

Ремцов ударил его по щеке. Мишка скривился от боли, но не заплакал.

На часах одиннадцать. Слава богу, сегодня не идти в клинику. По радио передавали производственную гимнастику. Вдох — выдох. Ремцов встал, выдернул из розетки вилку.

— И так голова тяжелая, — сказал он, припоминая подробности вчерашнего вечера.

После ссоры он вышел на улицу. Брел без цели, пока не оказался около маленького магазинчика с необычной для города вывеской «Рюмочная».

Ремцов заказал стакан коньяку. Потом повторил.

До дома его провожала большая компания. В парадной распили «посошок». Он пожимал руки каким-то людям и одновременно извинялся, что не может пригласить к себе — жена не здорова.

Вчера стыдно не было, но сегодня он вновь испытывал душевную боль. Нет, не только Кругловский и Сазонов, — может быть, Клара права: историю с профессором легко поправить, но сын…

«Как вести себя дальше? — думал Ремцов. — Сын был очевидцем моего падения… Моей трусости… Этого он не забудет».

Руки дрожали. Он пролил чай. «Это только начало… — думал он, елозя тряпкой по полу и невольно представляя ироничный взгляд сына. — Позже все проявится в другом…»

Он не знал, чем окажется «другое», но теперь был убежден — настоящее возмездие еще не пришло.

В дверях прозвенел звонок. Ремцов бросил тряпку и пошел открывать.

— Раздевайся, старик! — крикнул он сыну как-то слишком весело.

Мишка скинул пальто, бросил его на стул. Раньше бы Ремцов сделал замечание, а сейчас лишь вздохнул и повесил пальто на вешалку.

— Кушать, кушать, — торопил он. — Сегодня у твоего отца почти отдых — библиотечный день. Можем сходить на каток. Парадом командую я, как старший по званию.

Мишка вымыл руки, сел за стол.

— Ты что это молчалив? — спросил Ремцов. — Что-нибудь в школе? Может, двоечка?

Он еще надеялся, что причина не во вчерашнем.

— Не спрашивали.

— Тебе везет! — Ремцов рассмеялся неуверенно.

Он поставил на стол еду и ушел в свою комнату. Теперь, когда опасения оправдывались, он словно смотрел на себя глазами мальчика.

Стало душно. Пришлось открыть форточку, встать у окна. Холодный свежий воздух наполнил комнату, но легче от этого не стало. Да, он слишком заискивает перед сыном. Так можно потерять последнее уважение…

Решение не приходило. Ремцов сжал голову руками, точно старался приглушить удары пульса. Потом сказал:

— Время покажет. На катке он заговорит. Он всегда гордился мной, когда дело касалось спорта.

Ремцов достал коньки, попробовал ногтем лезвия и вышел к сыну.

Они шли по улице — большой и маленький Ремцовы — очень похожие друг на друга. И оба молчали. Иногда большой Ремцов поглядывал на маленького. У мальчика было хмурое лицо, поджатые губы. «Может, рассказать ему о Кругловском? Поговорить, как со взрослым? Парню одиннадцать. Пусть знает, в жизни есть не только хорошее. Нет, — тут же возразил он. — Этого делать нельзя. Он поймет все по-своему. Я окончательно разрушу наши отношения».

Никогда раньше Ремцов не думал, о чем говорить с сыном, но теперь…

— Пойдем пешком или поедем? — спросил Ремцов, подходя к трамвайной остановке.

— Пешком.

— Идет, — согласился Ремцов. — И так мало двигаюсь. Скоро начнет твой батя жиреть… — он испугался своей фразы — трудно было сообразить, какой смысл могут получить теперь эти слова.

Мишка не ответил.

— Нет, — сказал Ремцов, словно оправдываясь. — Не иссякли казацкие силы. Есть еще порох в пороховницах!

Он согнул в локте руку, демонстрируя мускулы, и слегка придвинулся к сыну.

— Во, пощупай! Через куртку почувствуешь! Бывший чемпион города по конькам Б. Ремцов и будущий чемпион страны по всем видам спорта М. Ремцов. Отец и сын.

Он надеялся хотя бы на улыбку, но расшевелить сына не удавалось. А может, просто сказать ему… Ну, старикашка, не обижайся. Давай по корешам. Как раньше. Мы же взрослые люди. А про Кругловского забудь — я дал промашку. Ты был прав. В жизни нужно уметь прощать. Поверь — твой батя неплохой человек. У него были друзья… Есть, — слово «Сазонов» возникло в голове, но Ремцов старался думать о другом. — Не нужно быть букой. Помнишь, как ты маленьким говорил: «Бося не будю». И я больше не буду.

Но вслух он сказал:

— Знаешь, как меня в школе звали? Ремнем. И не за фамилию — за мышцы. Был жутко сильным. Мог сразу двоих.

— Ну?

— Зуб даю, — засмеялся Ремцов, вспомнив поговорку своего детства.

— И меня и маму?

Ремцов перестал смеяться: сын ничего не забыл. Как дорого бы заплатил он, Ремцов, за то, чтобы вчерашнего не случилось… Он понимал: снова завоевать доверие будет трудно.

В самом конце проспекта засветил огонек такси. Ремцов с надеждой подумал, что сейчас они с сыном сядут в машину. Потом войдут в кабинет Кругловского. И тогда мальчик своими глазами увидит, на что еще способен его отец.

— Ремень! Ремень! — кто-то закричал совсем рядом.

Ремцов с удивлением оглянулся. Через дорогу, размахивая коньками, бежал мальчишка.

— Это кто? — спросил Ремцов, провожая взглядом промчавшееся такси.

— Крендель! — радостно закричал Мишка. — Куда? На «Динамо»?

— Не! — крикнул Крендель. — На ЦПКО. Там лед — во!

— Па… — умоляющее сказал Мишка. — Пошли на ЦПКО. Там лед — во!

— Пожалуйста, — улыбнулся Ремцов.

Он закурил. Мальчишки шли, обнявшись, и о чем-то весело спорили.

«Ну, вот и забыл все твой Мишка, — с каким-то облегчением подумал Ремцов. — Мы-то, взрослые, преувеличиваем… Возводим в степень… А детство — оно не злопамятно…»