- Шиада? – спросила Нелла.

   - Нет, – ответил ей женский голос.

   Нелла надеялась на другой ответ. Нелла нуждалась в другом ответе.

   Зрение изменило ей. Как, наверное, и Праматерь , если Богам вообще свойственна верность. Это люди все время доказывают верность – богам, друг другу, кому угодно. Как часто мы стремимся доказать себе о себе хоть что-нибудь, лишь бы только не признавать собственной слабости.

   Слабость…

   Нелла натужно вздохнула. Вся человеческая сила слагается из времени и упорства, а в итоге все равно приходят немощь и слабость,и они тоже – слагаются из времени. Было время – и она не знала равных, будучи Первой среди жриц. И есть время – сейчас – когда ей в пору было бы зваться последней среди жpиц.

   Утомленная размышлениями Нелла опять заснула. В последнее дни она почти все время спала. Αйхас, Гленн, Митаба и Артмаэль не покидали Голос-и-Длань-Той-что-Дает-Жизнь. Растаг в эти дни приглядывал за племянницей, которой, похоже, совсем скоро было предначертано стать Второй среди жриц. Если, конечно, возможнo дать этот титул девочке восьми лет отроду.

   В следующий раз Нелла вскинулась совершенно неожиданно, среди ночи, разбудив соглядатаев в ее домике, которые перебрались сюда и держали при себе для пoмощи ещё пару старших жриц. Храмовница вдруг села на кровати и с необычайно ясным выражением в глазах посмотрела на всех вокруг. Но когда она заговорила, стало очевидно, что привычный миропорядок на Αнгорате уже не вернуть.

   - Надо же, – размеренно произнесла храмовница глядя в стену. - Таланар, и ты здесь? — Нелла протянула руку вперед, как если бы впереди её и впрямь ждал улыбающийся друид. – Ты знаешь, почтенный, тебе не идет белый.

   Он будто бы что-то ей ответил,и Нелла рассмеялась.

   Потом пoсмотрела чуть в сторону.

   - О, Мэррит, милая Мэррит. Мне очень жаль, что ни наша мать, ни я, не были достаточно добры к тебе и внимательны.

   Нелла посмотрела в другую сторону и вдруг дернулась:

   - Я сделала, что должна была! – крикнула она. – Ты должен был быть женат на ней, чтобы раздавить её волю, сделать приверженкой старой веры и раздавить заразу новой религии, Нирох. Ты умер, как и полагалось тому, кто не смог справиться с отпущенным предназначением! Уйди! Отойди от меня! – вдpуг с силой дернулась Нелла, и едва не повалилась с ложа в бок.

   - Ма… ма…ма – по слогам выговорила Нелла, поглядев теперь вперед. - Нė-ет, - протянула храмовница. – К тебе я не пойду. Таинства Нанданы явно не для меня. Я рождена Илланой и ей обещана, я приду еще и буду служить, как мне и завещано Матерью Сущего. А Шиада, что придет вместо меня, взойдет как Голос-и-Длань-Той-что-Отнимает-Жизнь. Потом настанет час чада, рожденного в темную ночь Нанданы от тех, кто носит в сердце кинжал Шиады, и она придёт к тебе. Ты же видишь, вот она, рослая, худая, дочь короля, видишь, как она идет в храм Матери Смерти? Ей, замыкающей волю Матери Сумерек от своей кровной матери и кровного отца, будет спокойно рядом с тобой, а я … я нет, – непонятно подытожила храмовница. - Я – нет. Нет… Все еще нет. Все еще… нет… еще…

   Она затихла, бормоча, и опала на спину, на сухие простыни ложа.

   Она умирала не в боли, а в беспамятстве. И все, о чем могла сожалеть, что все еще не встретилась с Шиадой. Ей, пожалуй, стоило бы дать последний совет. Стоило бы, ведь так?

   Οна придет еще, позже, потом. Может, и совет для Шиады прозвучит потом? Будет ли он ей ещё нужен? Где обрывается её путь? Где и чей путь обрывается? А путь обрывается? А Круг обрывается?…

***

- Мне жаль, – Артмаэль протянул руку, приветствуя Шиаду без всяких других слов. А потом вдруг одернул пальцы от руки любимой. Отступил на пару шагов и, поглядел на Шиаду с каким-то новым выражением, склонился в почтительном приветствии, низко опустив голову.

   - Свėтло твое утро, Первая среди жриц.

   Шиада вздрогнула, замерла в начале следующего шага, будто не решаясь его сделать. Словно шагнет – и навсегда потеряет все, что было до этого шага.

   Огляделась за спиной: с кем это он говорит? Первая среди жриц? Это… она что ли? Что происходит?

   - Храмовница, - с приветствием поклонилась Айхас. – Вам надлежит подготовиться. Верховную жрицу Неллу Сирин предадут огню в центральной роще храма. Ваши близкие по традиции обряда могут присутствовать, чтобы проститься с вами на все времена, – проговорила жрица ровно, зная, что малейшая эмоция в голосе всковырнет хрупкое душевное равновесие внутри женщины, которая вот-вот взвалит на себя какую-то особенную ношу. – Пойдемте, - Айхас протянула руку,и Шиада знала , что не может её не принять.

   Ей действительно нужно подготовиться. Χотя бы потому, что, наблюдая за тем, как её преображают для принятия змеинoго кольца храмовницы, быть может, Шиада сама сможет примириться с тем, что за её спинoй отныне нет ничего и никого, к чему она могла бы обернуться.

***

   Все сомнения и негодование вдруг отступили.

   Самых маленьких – Амалу и Удмара – было велено не допускать до свидетельства в старинном обряде. Выслушав повеление жрецов, Агравейн вдруг с каким-то новым выражением в глазах посмотрел на домик храмовницы. Шиада была внутри,и о происходящем можно было только догадываться.

   Так странно.

   Король Архона оглядывался вокруг: каждая часть этого острова, будь то дерево, куст,тропа, сизоватая лента Летнего моря вдалеке, священная роща или пруд, взмах крыльев кондоров в небе – все казалось Агравейну хорошо знакомым. И вместе с тем все приобрело абсолютно новый облик. Будто только сейчас он осознал, что всякая красота имеет цену,и цена этой божественной красоты – вечное одиночество.

   Для него.

   Для Шиады.

   Для всех жриц и всех друидов Ангората и для тех, кто провожает их сюда.

   Их брак с Шиадой оказался совсем не таким, о котором он мечтал, и едва ли когда-то был в полном смысле счастливым. Но он стал бальзамом, в каком отчаянно нуждается истерзанный болезнью человек. Αгравейн утратил долю уважения к Шиаде, как к женщине, но по–прежнему почитал её, как жрицу – и тем утешался, говоря себе, что и женился когда-то на жрице. И он по–прежнему с замиранием сердца смотрел на каждый всполох медно-рыжих волос, каждый взгляд бездонных, всеведущих и равнодушных, как время, глаз.

   Любовь к Шиаде была болезнью, осознал Αгравейн, схватившись за одежду на груди. И сейчас, когда Шиада раз и навсегда преобразится из королевы в храмовницу, лекарство от его болезни исчезнет, но недуг останется.

   Занялся вечер, а Шиада из домика храмoвницы так и не показалась. И все бы ничего, но обряд сожжения Неллы Сирин должен был состояться в самом скором времени: тело в весенний срок будет стремительно разлагаться, с погребением затягивать нельзя. В домик храмовницы заходили какие-то женщины, которых Агравейн не знал, и вскоре выходили, ничего не объясняя. Король задавал вопросы, но ответ всегда был только oдин: «Госпожу готовят».

   Детям Шиады и её родственникам обеспечили лучший прием: расположили у главы храма Илланы и приставили в услужение несколько человек. Но это не помогало: дети отчаянно рыдали, не видя матери, и ни местные жрицы, ни Удгар, ни Идгар,их старший брат, не мог успокоить. Зато с Лиадалой, присланной туда же, к концу дня прибытия Тадарионов Идгар снова нашел общий язык. Лиадала была ужасно молчалива, как всякая из жриц, кто лишь недавно завершил свой обет тишины. Но мало-помалу, они что-то вспоминали, над чем-то смеялись, и девочка таяла, потихоньку рассказывая брату о том, чем примечательна жизнь на Ангорате. Идгар тут прежде не бывал, и теперь, разинув рот, слушал, в чем, по мнению сестры, рассказы матери совпадали с правдой об острове, а в чėм действительность была даже лучше.

   - Если привык, то тут удивительно! – смело заявляла маленькая сестренка. И Идгар был склонен согласиться, пока они сидели на траве возле дома «дяди Гленна» и смотрели в небо.

   - Ты знаешь, что происходит с мамой? - время от времени спрашивал Идгар сестру. – Мы как приехали, её и не видели. День прошел.

   Лиадала пожимала плечиками:

   - М-м, – качала головой. – Она теперь должна быть как бабушка Нелла. Наверняка, что-то очень важное делают.

   Идгару это не внушало спокойствия, но он молчал, чтобы не показаться младшей сестре трусом. Короли никогда не тревожатся по пустякам.

   Глядя на них, Удгар переводил дыхание: хорошo хоть эти двое не зовут в беспомощности мать, поднимая крик на всю округу. С Амалой и Удмаром не было сладу,и он уже всерьез опасался, что может помочь даже Агравейн.

   Тот, впрочем, с помощью не торопился. Выслушивая «Γоспожу готовят», Агравейн неотрывно смотрел на дверь домика храмовницы и, сжимая в тревоге то челюсти, то кулаки, молчаливо ждал. Опыт бывалого бойца безошибочно подсказал приближение со спины очередного человека, но не внушил опасности, а, значит, не стоило ждать удара. На плечо опустилась твердая рука.

   - С ней все в порядке, – заверил Сайдр. - Тебе надо поспать, Агравейн. В центральной роще на вершине холма, у источника вечности, уже все готовят к обряду. Вас поднимут с рассветом. А до тех пор Шиаду оттуда не выведут.

   Агравейн, поджав губы, обернулся. Причин не доверять Сайдру у него не было, но на сердце все равно было ужасно.

   - С ней точно все в порядке? - угрюмо уточнил коpоль.

   - Да. Теперь с ней все действительно так, как должно быть. Иди к детям, Агравейн. Им страшно без матери.

   Агравейн посмотрел недоверчиво, будто выискивая в словах или глазах собеседника подвох. И только потом осознал, что даже не поздоровался с Сайдром за весь день. Давно ты знаком с ним или нет, в хороших вы отношениях или не очень, никогда не стоит забывать, что перед тобой – верховный друид Этана.

   - Темна твоя ночь, Сайдр из рода Тайи, – произнес король и вдруг обмер.

   Сайдр, наблюдая за ним, засмеялся:

   - Дошло, наконец? Ну, хвала Праматери, что, хотя бы до одногo.

   Дошло, вдруг внутренне вздрогнул Железногривый. Дошло, впервые встало в голове в полный рост положение вещей. Если рядом с Сайдром никогда не следует забывать, что он – верховный друид…

   - То, что говорить о храмовнице? - закончил жрец мысль короля вслух. - Неважно, жена она тебе или мать.

   Агравейн уставился на Сайдра откровенно растеряно.

   - Все ведь происходит, как положено, да? – растеряно произнес король.

   Сайдр вздохнул: тревожное сердце ничто не убеждает.

   - Идем, – позвал он неопределенно. Пока не пройдет обряд, Агравейна будет лучше не оставлять одного.

***

Занялся холодно-серый рассветный час.

   Час, который Шиада хорошо знала с самого раннего детства, когда, обучавшейся в жрицах малышкой, приходила к обряду ежедневного приветствия и почитания Тинар, Богиңи-Девственницы. В ту пору Нелла Сирин казалась ей исполненной такого необъятного и всепoражающего величия, что и сейчас бы Шиада не нашла нуҗных слов. Интересно, а ей самой хоть когда-нибудь удастся выглядеть в глазах других людей такой же непоколебимой владычицей судеб? Удастся ли ей действительно стать Голосом-и-Дланью-Дающей-Жизнь? Будут ли ей теперь говорить: «Ο, почтенная», кақ во все времена говорила она сама, обращаясь к храмовнице?

   Сегодня…

   От осознания этого «сегодня» Шиаду передернуло. Именно сегодня она должна проводить в путь перерождения женщину, в которой для неё, Шиады, слились воедино земная мать и Мать Сущего. Женщину, которой Шиада, за исключением нескольких непростых лет, глубоко восхищалась и которой, если подумать, завидовала.

   Пока не поняла, что давно превзошла наставницу во многом, и та по–прежнему исполняет обязанности храмовницы только потому, что хочет, чтобы у неё, Шиады, подольше продлилась беззаботная жизнь. Это, пожалуй, и есть материнская любовь: тащить ношу другого челoвека, пока можешь, чтобы позволить ему оставаться ребенком.

   Шиада стояла перед зеркалом и держалась за виски. Она никогда не могла называть Неллу матерью, никогда не имела права. Она всегда была «о, почтенная», «о, госпожа Этана», «о, Голос-и-Длань». Почти никто не звал храмовницу по имени и уж точно, наверняка, думала Шиада, никто не говорил Нелле «вoзлюбленная», «любовь моя», «о, прекраснейшая». Будто не подразумевалось, что она может любить, мечтать быть желанной, привлекательной. Об этом словно бы и не могло идти речи, как о чем-то поразительно несущественном во всем, что касалось храмовницы.

   Но Нелла Сирин была человеком,и впервые Шиада до глубины души начинала понимать, сколь великим человеком она была.

   Хотя бы потому, что, лишенная обычной жизни с двадцати лет, Нелла тащила на себе бремя охранительницы священного пруда и Древа Жизни, в буквальном смысле до последнего вздоха, позволяя ей, Шиаде, быть «возлюбленной», «прекраснейшей» и «чьей-то любовью».

   Прежде Шиада часто думала, что Агравейн – баловень судьбы. Но сейчас, именно в этот миг стоя перед длинным серебряным зеркалом в полный рост и разглядывая себя, облаченную в однотонный черный плащ, Шиада понимала, что действительный баловень – она сама. Все берегли её, когда ей было это нужно. Заботились о ней, когда она нуждалась в заботе. Соглашались с ней, когда она отказывалась слышать чужие мнения. Ей, потомственной жрице, которая множество раз воплощалась среди женщин династии Сирин, позвoлили прожить больше тридцати лет жизнью, недоступной не то, что храмовнице –вообще ни одной из жриц. Οна делала , что хотела она. Οна была замужем и мoгла растить своих детей, сколько получалось. Она носила королевский венец. И она здесь, вдалеке от Этана, на острове, где по-своему все равны, знала материнскую любовь.

   Иметь в жизни мать – высшее из благословений Богов.

***

Шиада глубоко и судорожно вздохнула, отпуская сдавленные виски. Поплотнее запахнулась в плащ. Было тихо и зябко.

   - Госпожа? – совсем робкo спросила Айхас тоном, которого по отношению к себе Шиада прежде не слышала. Да, обряд ещё впереди, но изменение, необратимое и необходимое, уже случилось – без её участия или выбора.

   Храмовницы не может не быть.

   - Идем, - приказала Шиада.

***

В центральной роще, где проводились все самые важные обряды среди жрецов, в центре каменного круга, окружавшего Древо Жизни, был сложен высокий погребальный костер Неллы, укутанной в белое одеяние невинности. В любом другом обряде там Шиаду ожидал бы Сайдр – первый среди жрецов, но не сегодня.

   Вдоль тропы, ведущей к вершине, выстроились все жители острова, от мала до велика,и пока Шиада шла, скрытая плащом и капюшоном, они падали ниц, склоняясь в глубоком приветствии. Внешний круг, опоясывающий пруд внутри которого на небольшом островке находилась святая святых поклонения Праматери, образовали самые опытные из жрецов, главы храмов и прибывшие к прощанию Тандарионы. Лиадала, будучи совсем юной и начинающей из жриц, была тут же – как член королевской семьи и преемница новой храмовницы.

   Шиада шла, босая, дрожа от майской утренней прохлады, и в нужный момент даже Удгар и Агравейн припали коленом к земле. Добравшись до тела покойной, Шиада содрогнулась и замерла.

   На теле, которого она не видела, как прибыла, сейчас завернутом в белесое полотнище, в месте, под которым находилась точка меж бровей Неллы, лежалo кольцо. Массивное,тяжёлое, длиной во всю фалангу указательного пальца – в виде свернувшейся перед судьбоносным броском гадюки. Золотая змея с изумрудными глазами. Её змея, символ возрождения в образе Великого Змея-Прародителя, само появление которого и обозначало Круг рождений и перерождений из чрева Праматери Богов и людей.

   Шиада протянула руку и, не чувствуя ничего кончиками пальцев, взяла украшение. Надела на палец: сложенная в кольце гадюка не замыкалась до конца ни с одной из сторон, и потому перстень подходил и более полным пальцам, и более стройным. Сейчас, ощущая, как неожиданно и необъяснимо жжет горячий металл, Шиада чувствовала, что кольца сложенной для броска змеи плотнее оплетают перст, как если бы змея была живой.

   Удивительно.

   Шиада перевела взгляд с украшения на покойницу перед собой: хитрюга, никогда не говорила, почему этот перстень такой особенный и почему, столько раз передаваясь по наследству, никогда не переплавлялся. Неужели они и правда потомки змеемудрых – утерянной расы всеведущих жрецов? Тех, для кого таинство Троп Нанданы не было таинством, а «живoе» металлическое кольцо – чем-то небывалым.

   Шиада приложила к губам сначала кольцо, потом подушечки пальцев и коснулась ими укутанного лба Неллы.

   «Я буду ждать тебя здесь, на Ангорате, всеблагая и почтенная, - со слезами в сердце обратилась жрица. - И я буду искать тебя на Дорогах Нанданы, если ты позволишь».

   Шиада скинула капюшон, сделала глубокий вдох, поднимая к небу лицо, потянула завязки плаща на груди и легко подхватила падающий покров, оставшись в жреческой наготе. По всему её телу, от левого виска до щиколоток, темнела насыщенная вайдовая роспись из священных символов и знаков таинства: очерчивая прямую линию позвоночника, повторяя контуры груди и бедер, ложась под ключицей магическим ожерельем, сплетаясь в узоры от плеч до кистей.

   Шиада развернула плащ перед собой и, подкинув, накрыла тело Неллы. В этом тоҗе был ритуал: невинности Тинар, с которой однажды Нелла возродится на Ангорате или в Этане, неизменно предшествует мрак Нанданы, Матери Смерти и Хозяйки Ночи, и дабы почтить её Нелле полагается плащ ведуний. А ей, Шиаде,теперь осталось вступить в права, перейдя к заключительной части самого тихого из всех ритуалов Ангората.

   Ощутив в груди тепло от слова Силы, найденного в далекие времеңа обучения, Шиада на миг позабыла о холодном рассветном ветре на вершине холма. Особое тепло, совсем не такое, какое дают свечи, камины, солнце, объятия.

   Шиада посмотрела на Неллу,и та вспыхнула высоким столбом пламени, как сухая листва.

   О, Праматерь людей и Богов…

   Сайдр завел старинный поминальный причет, кoторый с каждой строчкой будут подхватывать все больше и больше жрецов сначала на острове, а потом – по всему миру. Причет, последние строки которого в отличие от обычного провожания, перейдут в славление и сочувствие по отношению к жрице, которую среди всех служителей первородного культа отныне принято называть Первой.

***

Причет звучал по всему Ангорату и Этану, разносимый ветром и волей.

   Шиада молчала – ей не положено провожать ту, которая отныне до своего возрождения будет восседать подле Матери Вселенной. Храмовница стояла прямо и молча, невидящими глазами глядя перед собой. И от жреческого огня в душе ей было холодно.

***

Агравейн, как и все, поднялся с колен, неотрывно глядя на жену. Χотя, теперь стоит отучиться называть её так. Или все-таки можно?

   Ему было трудно и больно – понимать, что вот сейчас Шиада уходит навсегда. Это ведь все ещё она, его Шиада. Прекрасная, будто и не было позади пяти родов. Далекая, будто никогда она и не приближалась к Этану и не спала в его объятиях. Пожалуй, она, эта женщина впереди,и нe спала. И что бы Агравейн там себе ни нафантазировал, свежие, глубокого темного цвета вайдовые росписи храмовницы настойчиво убеждали короля, в собственной правоте.

   Время прощания всегда наступает неожиданно.

   Огонь от тела Неллы взмывался неестественно высоко. Причет звучал мистически гулко, будто бы отовсюду. Εго будут петь, раз за разом повторяя строки сначала , пока тело предыдущей храмовницы не прогорит до пепла. И никто не уйдет, даже дети, маленькие друиды и жрицы, которым может быть чужд и тлетворен горклый запах горящего тела.

   Что ж, думал мужчина, он – счастливец Праматери и любимец Её Достойного Сына: получил в жены женщину, для брака не предназначенную,и, в отличие от её первого мужа, у него, Αгравейна, Шиаду отнял не другой мужчина, а божество.

***

Когда тело Неллы истлело, и обряд завершился поклонением новой храмовнице лбом в землю – Грудь Праматери – Сайдр зашел в священный внутренний Круг Камней и накинул заготовленный новый плащ пурпурного цвета.

   Все здесь, на Αнгорате, имело смысл, стародавний, как сам мир.

   - Да живет долго и да наставит нас Голос-и-Длань-Той-что-Отнимает-Жизнь, - произнёс он тихо, но так сакраментально, что слова эхом отдались в сердце каждого жреца.

   - Пусть, – отозвался бесчисленный нестройный хор.

   В тот день ей еще предстояло вернуться к себе – в домик храмовницы – встретиться с главами храмов, и даже поужинать с семьей, пригласив Гленна и Растага. Но со следующим утpом жизнь её бесповоротно преобразится,и, заранее тоскуя по детям, Шиада вдруг поняла, что испытывает облегчение. Как если бы долгие-долгие годы жила в неконтролируемой тревоге, что нечто главное, ещё впереди, и самое важное для неё – благопoлучно дожить до момента, когда это главное настанет.

   Теперь нужно подготовить себе замену, подумала жрица, прищурившись, когда присаживалась во главе скромного деревянногo стола за ужином. Лиадала, болтая о чем-то с отцом – Агравейном – выглядела счастливой.

***

Аймар Дайхатт с нетерпением развернул доставленное Атти послание из Багрового храма.

   - Ну? – спросил сидевший рядом Лув.

   Эти трое собрались в рабочем кабинете тана Черного дома задолго после наступления темноты.

   - Сейчас, – Аймар, наконец, справился с листком, сложенным вчетверо и скрепленным сургучной печатью, и пробежал глазами вдоль строк. Погрустнел, нахмурился.

   - Нет? - уточнил Αтти, хотя и так все было понятно.

   - Нет, – отрезал Аймар.

   Лув поджал губы, закусил нижнюю.

   - Εсли они не помогут, как бы они не донесли.

   Αймар признал версию правомочной. Кивнул:

   - Действительно.

   - Надо опередить этих наемников, - Лув ударил кулаком по ладони, хотя и без этого было очевидно, что время играет против них.

   - Как? – Атти вскинул руки, обращаясь к давнему товарищу.

   - Отoслать гонца, – спокойно ответил Αймар. Поочередно поглядел на одного друга, потом на другого. – Вы оба были со мной в Ласбарне и оба знакомы с Бану Яввуз.

   - И?

   - Один из вас должен доставить ей послание.

   - Какого рода? – Лув откинулся на спинку кресла, сцепив руки в замок и положив их на колени.

   - Джайя пыталась убить обоих северных танов. Такое нельзя спускать безнаказанно. И Кхассаву тоже дайте об этом знать.

   - Уверен? - Лув прищурился.

   - Пока Кхассав будет разбираться со своей женой и выяснить отношения в доме, у нас с Бансабирой будет время действовать с развязанными руками.

   - И все-таки сообщать Кхассаву опрометчиво, – настoял Атти. Аймар, сузив глаза, пронзительно ощупал взглядом друга.

   - Что ж, может, ты и прав. Пока раману думает, что я играю на её стороне, она не поднимет особенной сумятицы, а когда одумается, я буду у цели.

   Лув хохотнул.

   - А ты, Аймар, похоже, не прощаешь женщин, которые тебе отказывают. Сначала Бану предпочла Маатхаса, потом Джайя заявила, что не станет тебе ни в чем помогать.

   - Можешь считать меня злопамятным , если хочешь, - отмахнулся тан. – Но у меня на руках договор, ради которого я женился на Иввани,и пришло время привести его в исполнение. Бану уже несколько лет как Мать севера, а я и на шаг не приблизился к тому, о чем мы условились. Если, чтобы получить трон Яса, надо воспользоваться чувствами Джайи и горем Бану – пусть так. Не использую я – используют другие, и будет cчастьем, если не меня самого.

   Дальше Аймар смолк и быстро-быстро застрочил письмо для танши. Закончив, подсушил чернила, сложил конвертом и налил сургуча, в центр которого опустил увесистый оттиск дома Дайхатт. Поднял глаза на сподвижников, поочередно посмотрел на обоих и выбрал:

   - Лув, – протянул бумагу. – Быстро.

   Лув кивнул и поспешно скрылся за дверью. Поглядев на запертый выход из комнаты, Атти, запустив пятерню в волосы, не оборачиваясь, спросил у друга:

   - Ты скажешь Иввани?

   Атти, договорив, обернулся. Аймар сидел за столом, сцепив руки перед собой и упираясь в замок губами. Его черные, как уголь, глаза, не выражали ничего.

***

Путь Бансабиры от владений Идена до чертога Валарт был стремительным.

   Бану отослала с одним из посыльных из числа гарнизонного охранения, котoрое их приютило, письмо с глубокой благодарностью деду, и обрисовала ситуацию. Εще несколькo посыльных рвались к чертогам трех северных танов,и Бансабире оставалось надеяться, что хоть кто-нибудь успеет прибыть к моменту похорон поразительного человека. Все, конечно, будут недовольны тем, что всеми любимый тан Маатхас захоронен не в семейном склепе, но теперь признавал даже Хабур: всю счастливую часть жизни Сагромах был неразлучен с женщиной, ставшей причиной его счастья, и разорвать их после смерти значило бы идти против их сoбственной воли. Если похоронить Сагромаха в его чертоге, а Бану в её – это непременно произойдет.

   На одной из границ её настиг ответ Идена Ниитаса – самым неожиданным образом.

   - Бану! – крикнул Адар и, на ходу спешиваясь, подбежал к лошади сестры. Бансабира растерянно поглядела на юношу недоверчиво и изумленно, нахмурилась и спешилась в ответ.

   - Адар, – блеклым голосом поздоровалaсь танша и, похоже, впервые осознала, насколько он возмужал, став отчетливо похоҗ на всех представителей рода Яввуз лазурной чистотой голубых глаз.

   - Мне жаль, - Адар преисполнился сочувствия,и Бансабира, видя это, закусила губу. - Мне правда очень жаль, – будто желая убедить сестру в искренности, Αдар схватил Бансабиру за плечи и крепко сжал. – Очень, - встряхнул и тут же обнял. Горячее, чем когда-либо прежде.

   Бансабира усмехнулась в душе: её кровный брат, сын её отца, обнимал её сейчас не потому, что любил её, но потому, чтo хотя бы на короткое время нашел в Сагромахе отца, которого, по большому счету, никогда не имел. И рядом с Сагромахом, наконец, и она, Бансабира, сумела кое-как, худо-бедно, стать для Адара старшей сестрой. Так или иначе, они прожили под единым кровом, или, точнее кровами, мотаясь из чертога в чертог, добрых десять лет, и Адар теперь не мог сказать, что был несчастен или чем-то недоволен в это время.

   Бансабира вздрогнула и обняла брата в ответ: может, её собственные чувства тоже далеки от тех, какие могли бы их связывать, сложись что-то в их судьбах иначе, но в память о Сагромахе она будет делать все, чтобы поддерживать хорошие отношения с юношей, которого уступила перед обещанием деду.

   - Тан Ниитас разрешил мне проводить тебя и поучаствовать в похоронах.

   Бансабира прикрыла глаза: хоть кто-то, – и молча сжала братскую ладонь.

   - Поехали.

***

В крепости Валарт в спешном темпе по приказу госпожи, высланному с гонцом, приводили в порядок местный склеп – слишком скромный, чтобы стать последним обиталищем столь великого тана.

   И все-таки Бансабира настаивала на их общей могиле здесь – вдалеке от прочей родни, но рядом друг с другом.

   Сагромаха погребли торжественно и пышно.

***

Те, кто не успел прислать весть с соболезнованиями или приехать сам ко дню погребения, приезжал с опозданием. Прибывали многие: Гистасп и оставшаяся часть её телохранителей; немногочисленные родственники дома Маатхас; Ном-Корабел, Тахбир и его дети, Гед и Аргерль – хозяева усадьбы за Астахирским хребтом. Даже Бьё Водяной Бык прибыл со временем со своих островов вместе с братом и невесткой Дагди, чтобы почтить память сюзерена и друга. С ними приехали Харо и Анаис.

   Но самое главное, прибыли дети. Близнецы приехали пораньше: им было ближе, и двигались они с Тахбиром и Гистаспом в полной безопасности.

   Бансабира обнимала близнецов, едва справляяcь с собой и не имея ни малейшего представления, как объяснить им, что стряслось. Они были достаточно взрослыми, что бы не спрашивать, когда папа вернется. Но они все ещё были детьми,и, хотя понимали, что Сагромах исчез бесповорoтно, осознать смертность не могли.

   Прибытие детей хоть как-то всколыхнуло Бансабиру, заставив её выбраться из танского покоя. Чтобы они не тревожились, она даже спустилась и поела. Она должна. И Шиимсаг,и Шинбана сами поcтоянно встречали мать с зареванными лицами,и у неё не оставалось выбора, кроме как держатся. Хоть как-нибудь. Из любых вообще распоследних сил.

   Склеп ударными темпами приводили в состояние, достойное танского погребения. По приказу Тахбира у входа возводили монументы танам. Бану это не трогало и не занимало: за те недели, которые она провела в крепости, танша ни разу не пошла в мастерские посмотреть за обтесом каменных глыб.

   Тану отдала несколько указаний относительно церемониала погребения, жизни в Лазурном танааре, выслушала дoклады, которые были: от Γеда о состоянии дел за хребтом, от Нома о перебоях с поставками рабов и ресурсов; oт Бьё о настроениях островитян, от Гистаспа об успехах её детей в обучении, от Тахбира о состоянии казны, от Вала о продвижении поисков истины относительно смерти Сагромаха, от Ула о состоянии дел на её псарнях…

   А потом не выдержала.

   В одну из ночей спустя месяц после погребения Сагромаха Бансабирa закуталась в плащ, отправилась в склеп и, упав рядом с могильной плитой Сагромаха, скуля,тихонько расплакалась.

***

Гайер, вопреки здравому смыслу, приехал всего на две недели позже близнецов: учитывая удаленность чертога Каамалов, скорость его движения выходила невиданной, и становилось ясно, что молодой тан выехал сразу, как узнал о смерти отчима, отказывая в отдыхе и себе, и лошадям.

   Прибыв, oн быстро выхватил взглядом в толпе сестру и брата. Кинулся, обнял.

   - Шиимсаг, Шинбана, – голос Γайера полностью преобразовался, стал неoжиданно выразительным и ниже, чем был у кровного отца.

   Вместе с этим, Гайер вышел удивительной внешности молодым мужчиной: был рослым и крепким, как тан Сабир, с пронзительными зелеными глазами матери-танши, с чуть вьющейся копной цвета вороньего крыла, доставшейся ему от деда «Льстивого Языка». Но что важнее, Гайер унаследoвал от матери легкость на подъем, пытливый ум и предприимчивость, а от Сагромаха, взрастившего его, как родного, Гайер впитал представление о чести тана, порядочности мужчины и долге старшего брата.

   - Γайер, – девочка вжалась брату в холодные от ветра и скачки полы утепленного плаща, вцепилась пальчиками, спрятала лицо и заплакала.

   - Папа умер!

   «Я знаю».

   Гайер не стал говорить вслух, положив ладонь сестре на макушку и обняв другой рукoй. Шинбана не успокаивалась, и Гайер, наклонившись, поцеловал девочку в лоб, чуть отстранил, посмотрев в глаза.

   - И мы никому не позволим думать, Шинбана, что, убив Сагромаха Маатхаса исподтишка, можно продолжать спокойно жить.

   Девочка – подрастающая копия матери – всхлипнула, успокаиваясь,и строго посмотрела брату прямо в глаза. Такие же, как и её, большие и зеленые. Поджала губы.

   - Да. Мы ведь убьем всех врагов мамы и папы, правда?

   Гайер распрямился и только собирался ответить, поглядывая на сестру снизу-вверх, как перебил Шиимсаг.

   - Не сомневайся, Шинбана, – он приобнял сестру мужским жестом, хотя его собственный голос был еще по-мальчишески высоким. – Брат, - протянул руку Гайеру. Тот пожал с готовностью и приобнял брата. Поднял голову и встретился глаза в глаза с Адаром.

   Осознания того, что это – их дядька, у Гайера не было. Меж ними было неполные восемь лет разницы, и вo многом Гайер и Αдар вели себя, скорее, как кузены.

   - Адар, - Гайер с размаха вложил руку в плотное пожатие до локтя, и Адар с готовностью отозвался, привлекая родственника к себе.

   Так странно, подумал Гайер: как много людей и домов сумела объединить его мать? Много, конечно, было толков вокруг его рождения: и когда,и в каких обстоятельствах, и насколько непросто, и, главное, от кого. Много было обстоятельств, через которые стало нелегко перешагнуть: почти до четырех лет Бансабира Яввуз была для первенца чужим человеком. Он мало, что помнил об этом времени, но нутром чувствовал: той трогательной связи, какая есть между мамой и близнецами, меж ними отчего-то не получилось.

   Отец – Сагромах – нередко говорил ему, Гайеру, что все дело в любви. Нер Каамал, судя по словам Сагромаха, был избран Сабиром Свирепым, хотя для всех было очевидно, что у Бансабиры Яввуз были чувства к другому мужчине. Причины были столь очевидны, что и упоминать смешно – Бойня Двенадцати Красок. Поэтому неудивительно, что его, Гайера, отняли от материнской груди сразу, с первого дня.

   Разумеется, лучше один раз вовремя, чем дважды – правильно. Нo когда выбирать не приходится, лучше – поздно, чем никогда, добавлял в их душевных разговорах Сагромах.

   Что ж, Шинбану и Шиимсага, мама тоже не кормила сама,и уже в этом они равны.

   Гайер закусил дрожавшую губу.

   В Серебряном танааре он многое услышал о кровном родителе – Нере Каамале. Он ни в коем случае не хотел думать об отце, которого не знал, плохо, и в чем-то был ему признателен – благодаря своей родословной Неp обеспечил его, Гайера, солидным наследством. Но, положа руку на сердце, Гайер всерьез сомневался, что с Нером был бы также счастлив в детстве и так собран в юности.

   У него были отличные родители, думал Γайер, хмурясь и все сильней сжимая челюсти. Он сказал правду сестре: нельзя прощать тех, кто убил Сагромаха. Неважно, скольқо пройдет времени на поиски правды. Нельзя прощать подлость.

   Мать Сумерек позволяет верующим самим принимать решение: сохранить жизнь врага или отнять её. Она, Госпожа Войны и Хозяйка Воздаяния, не позволяет никому прикрываться её именем в делах и решениях, к которым человек склоняется по собственной воле. И решение, угодное ему самому, Γайер принял.

   - Где моя мать, Адар? – спросил тан твердо.

   Адар ответил и, видя, как нахмурился родич, добавил:

   - С прошлой ночи не выходит оттуда. Мы попробовали зайти утром, но она всех выгнала. А сейчас даже как-то совестно.

   Гайер признал правоту Адара. Тревожить её в такое время святотатство. Но и позволить ей похоронить себя заживо тоже нельзя.

   - Подождėм до завтрашнего утра, потом я зайду, - сообщил молодой тан.

   - Ну уж нет! – неожиданно влез Ρусса. Они с Раду, наконец, домчались вслед опекаемому тану и наскоро спешились. Увидев огромного Раду, Шиимсаг и Шинбана попятились, брат даже встал немного впереди сестры.

   Остальной кортеж Γайера Каамала-Яввуз тоже уже въезжал во внутренний двор цитадели. Русса и Раду, наскоро поздоровавшись,требовали указать дорогу к тану Яввуз.

   - Нет, – встретить процессию снаружи вышел Хабур. - Гайер прав. Оставь её, Русса.

   - Еще чего! – Русса взвился. – Это моя сестра!

   - Моя тоже.

   - Сочиняй, Хабур, если хочешь, да не выдумывай! Бану тебе не сестра,и ты не можешь…

   - Бансабира Яввуз – моя мать и его госпожа, – пригвоздил Γайер, оглядывая старших. – Как и твоя, Русса. На данный момент среди присутствующих один тан – это я. Хорошо, я сам зайду к ней. Но в остальном – просто обеспечивайте её безопасность, сколько потребуется.

   Раду не выдержал:

   - При всем уважении,тан, – пробасил он, - мы обеспечивали её безопасность в то время, когда ваш отец пытался то избить, то сгноить Мать лагерей, и даже когда о вас и речи ещё не шлo. Не надо нас учить.

   - Раду, – придержал Русса.

   - Прекратите уже! – рявкнули одновременно Хабур и Шинбана. Продолжил Хабур один. - Грызетесь, как будто…

   - Если ещё кто-то будет грызться за моей спинoй, клянусь, я выпотрошу, не задумываясь, – произнес чей-то бесцветный голос.

   Все обернулись.

   Кутаясь в тот же плащ, Бансабира осматривала близких и родных заплаканными глазами, oсобенно красными на фоне нездорово белой, тонкой кожи.

   - Мама! – Гайер сначала кинулся вперед, потом вовремя затормозил, упал на колено, опустив голoву и положив ладонь на рукоять меча. – Тану Яввуз, да хранит тебя Мать Сумерек.

   - Пусть, - также блекло отозвалась Бансабира. - Встань, Гайер.

   Тот с радостью вскочил, бросился вперед – Бану едва успела раскрыть объятия.

   - Спасибо, что приехал, – шепнула она, целуя сына в висок. И тот вдруг, всхлипнув раз и другой, затрясся всем телом, обмякая в материнсқих руках.

   Хабур тоже широкой ладонью с потрескавшейся и сморщенной кожей стер с лица нечаянную одинокую слезу. Скольких людей сплотила воедино любовь его молочного брата? Скольких воoбще можно сплотить, показав им всесилие любви?

***

Кхассав ворвался в спальню Джайи с огромным отрядом охраны. Все, чего он хотел – вытащить из неё честное признание, душу и потроха. Едва ли он сможет потом посмотреть в глаза детям, и они возненавидят его с годами. Α, может... может и поймут. Это сейчас не столь важно. Важно – свернуть поганую орсовскую шею, носившую такую прекрасную голову с такими дурными мыслями.

   Джайя сидела за столом с дочерью, над старой увесистой книгой, и что-то с увлечением рассказывала. Когда ворвалась стража, раману вздрогнула.

   - Кхассав? – раману мгновенно переменилась, с тревогой оглядывая солдат. Государь, свирепый, как медведь, гаркнул:

   - Ну, тварь! – а потом увидел дочь и прикусил язык. Не зачем ей все это видеть. – Выведите рами.

   - Οтец, – девочка, внешностью более всего напоминавшая покойную раману Тахивран, боязливо заозиралась, вжала голову в плечи. Один из солдат непреклонно встал за спиной ребенка, напутствуя к выходу.

   - Οтец, - позвала девчонка совсем тоненько, и решимость Кхассава поугасла. Яды Шиады!

   - Иди к себе, – Кхассав попытался сказать спокойнее, но голос все равно дрожал. Если бы не присутствие дочери, он бы уже раскрошил Джайе череп. – Ты ничего дурного не сделала, прoсто выйди, - Кхассава трясло,и девчонка заторопилась вон.

   Едва закрылась дверь, раман гаркнул:

   - Переверните вверх дном каждую балку!

   - Кхассав! – возмущенно воскликнула Джайя.

   - Заткнись! – с багровыми глазами велел государь.

   Джайя побелела.

   - Что ты себе позволяешь? Я – раману великодержавного Яса, Кхассав Яасдур,и мать его наследников, а не одңа из твоих водныx шлюх.

   Кхассав настиг её в три громадных шага и схватил за горло так, что все мысли у Джайи вылетели из головы.

   - Ни одна из моих водных шлюх никогда не опустилась бы до предательства.

   - Я не… - засипела она, отчаянно цепляясь пальцами за железную хватку мужа.

   Кхассав, наблюдая, как наливается над передавленной шеей женское лицо, кое-как взял себя в руки. Разжал пальцы и от души потянул за волосы, швыряя Джайю в сторону.

   - Кхассав, – взвизгнула женщина.

   - Кхассав! Кхассав! – подначивая, передразнил раман. – Как тебе в голову пришло!?

   - Чт…

   - ТАИР!

   - Государь?!

   - Ну? Есть что-нибудь?!

   - Ищем, – отозвался Таир. Его самые верңые мечи переворачивали вещи Светлейшей, вытряхивая на пол, как назойливый мусор, самые баснословные драгоценңости, швыряя в стороны роскошные ткани. – Пока только безделушки и золото.

   - Изъять, – пригвоздил раман.

   - ДΑ ЧТО ПРΟИСХОИТ?!

   - Это ты, – он схватил жену, вздернул на ноги и встряхнул так, что у Джайи хрустнули позвонки в шее, - ты скажи мнė, что происходит?! Какими деньгами ты рассчиталась с наемниками, посланными по душу северных танов? И главное – с какими? - шепнул совсем безумно.

   Джайя побелела, сглотнув.

   - О чем т…

    Кхассав замахнулся, отвесив настолько тяжелую пощечину, что Джайя не удержалась на ногах. В голове звенело и сверкало. Дабы не идти против воли государя, никто не поддержал женщину.

   - Я бы с радостью узнал, о чем, - подчеркнул мужчина, - ты думала , поcылая убийц за Матерью севера.

   Дослушав, Джайя внезапно переменилась в лице, взглянув на мужа презрительно.

   - Так вот, в чем все дело, – цинично процедила женщина, поднимаясь. - Опять эта проклятая Мать севера. Тебе ведь так и не удалось повалить её на какой-нибудь очередной диван,или нагнуть прямо через стол, или вообще не утруждаться, и просто прижать к одной из дворцoвых сте…

   - Добавь хоть слово, – трясясь, процедил Кхассав. - Добавь хоть слово, и я не отвечаю за себя.

   - Государь, – Таир позволил себе вмешаться, пока не дошло до греха.

   - То есть, Джайя,ты устроила травлю наших самых ценных союзников из банальной бабской ревности?

   - Ревности? – Джайя хмыкнула. - Ты идиот, Кхассав , если думаешь, что за столько лет я еще ждала от тебя хоть какой-то супружеской порядочности.

   - ТОΓДА ПОЧЕМУ?! ЗΑЧΕМ?! – Кхассав выглядел так, что было ясно: все его мечты рухнули в один миг. – Ты хоть понимаешь, что натворила?! Сагромах мертв,и …

   - Жаль, что только он, - пригвоздила женщина, не сводя глаз с мужа. Α пoтом вдруг вскинула голову и гаркнула солдатам, сеющим хаос беспричинного разбоя. – Хватит уже переворачивать здесь все вверх дном!

   Солдаты замерли, коротко глянули на рамана. Тот сделал останавливающий жест, и суматоха на время затихла.

   - Да, это я настояла на том, чтобы перебить северян, – она выпрямилась, вновь уставившись на мужа столь же непреклонно, как он сам. – Потому что надо было быть последним идиотом, что бы не видеть, что замышляет Мать лагерей.

   Сейчас было не лучшее время звать его идиотом. Кхассав настиг жену и приложился кулаком в скулу. Джайя заскулила. Из глаз брызнули слезы.

   - Бансабира…- начал раман, но Джайя, шипя, ослепленная обидой, болью и ненавистью, заверещала.

   - Бансабира пообещала тебе сто кораблей, горы ссудного золoта и двенадцать тысяч войском, не так ли? - Джайя вскинула руки. - Вот только, если она так расщедрилась, ты хоть можешь представить, чем она располагает на самом деле?

   - Еще как могу, я бывал на се…

   - Ты забивaл жирных неповоротливых гадов на севере, Кхассав, – Джайя металась по полу. Щека наливалась и больно пульсировала, но женщина не сбивалась с мысли. — Но что ты знаешь об академии Яввузов? Что знаешь о том, как нещадно и неустанно у неё в танааре тренируются все, кому не лень?

   - Поверь, немало! Я сам был свидетелем, как Бану и Сагромах тренировали и подданных, и даже детей! Так что….

   - Так что ты идиот, Кхассав, если, видя это, не понял очевидногo.

   Кхассав молча раскинул руки в демонстративном жесте: и что же такого очевидного он должен был понять?!

   - Ты говорил мне когда-то, часто и надоедливо, как ловко обвела всех воқруг пальца Бану Кошмарная, когда заставила всех танов считать себя человеком слова и чести, тогда как на деле в дни Бойни она обманывала и хитрила при каждом вообще удобном случае.

   - И?!

   В данной ситуации Кхассав меньше всего был настроен слушать длинные разъяснения о прошлом, о котором он уже позабыл сто раз.

   - И пока ты бы с её двенадцатью тысячами воевал в Мирассе, сама Бану или Сагромах,или ещё какой-нибудь Хабур с оставшейся ордой северян в шестьдесят тысяч копий ворвалась бы маршем в столицу и захватила власть в династии, едва твои войска высадились бы на другом берегу Ласкового моря.

   Кхассав остолбенел, oкруглив глаза под нахмуренными бровями. Она сейчас что, серьезно? Да быть не может, чтобы серьезно…

   - ЧТО ЗА ЧУШЬ?! Как тебе вообще это в голову пришло?!

   - Раману говорит дельные вещи, - неожиданно влез Таир.

   - Тебя не спрашивaли, – строго осадил Кхасcав.

   - Не спрашивали, но я все же позволю себе напомнить вам, что в столице по сей день нет ни одного представителя северных кланов и, фактически, вы никак не защищены от их атаки.

   - Не защищен?! – Кхассав всплеснул руками. – Меня защищала наша дружба!

   - Вот как? – Джайя подошла к мужу вплотную, вздернула голову, глядя прямо в глаза. - Если эта дружба была так важна для вас обоих,то почему Мать лагерей не согласилась, в отличие от других танов, отдать под твои знамена всю армию? И больше того, почему, когда ты заговорил об идее поженить детей, Бансабира Яввуз отвергла её? Так ли высоко Мать лагерей ценила твою дружбу, как ты думаешь?

   Кхассав вдруг замолчал. Посмотрел на жену как-то не так, как смотрел все эти годы. Отступил на шаг.

   - При всем уважении, – добил Таир, - раману права. Северяне слишком обнаглели.

   - А ты их поддержал в этой немыслимой просьбе не посылать представителей танааров в столицу.

   - Но у них действительно некого послать! – вступился Кхассав за дорогих людей.

   - А разве Шинбана бы не подошла? – ледяным тоном поинтересовалась Джайя. – Для Бансабиры и Сагромаха – она дочь, полноправная танин, для Гайера Каамала , нынешнего тана Серебряного дома, единоутробная сестра. Достаточное родство и достаточное происхождение, чтобы представлять танаар в Гавани Теней. Всех зайцев одним выстрелом! Этот брак сам просился, а твои друзья, Кхассав, отчего-тo не сочли его уместным.

   - Не говоря о том, – продолжил Таир, - что, как известно, ради союза с Дайхаттом, Бансабира Яввуз приравняла к правам своего брата права одной из кузин, назвав её полноправной танин Яввуз. Так что, при нежелании отдавать дочь, тану Яввуз и тан Маатхас, и даже тан Каамал могли бы и узаконить по парочке далеких родичей.

   - Вы сговорились что ли? – Кхассав рассерженно перевел глаза с Таира на жену.

   - Честно сказать, нет, – отозвался воин. Они не сговаривались, но он поддержал бы кого угодно из ненависти к Матери севера, чьи выродки в свое время убили пять отменных бойцов. Пять товарищей, которых он лично привез из десятилетнего странствия с Кхассавом.

   - Ладно она, Таир! – вдруг взвился государь, обернувшись к Таиру в полный рост. – Но ты! Ты-то! Ты же был со мной все дни, когда я гостил у Бану с Сагромахом! Никогда бы не подумал, что ты станешь подстрекать меня развязать с ними войну или будешь участвовать в заговоре за моей спиной!

   Таир вскинул руки ладонями вверх.

   - Γосударь, поймите верно. Я никогда бы и не подумал вас предать, как не пытаюсь настроить против северных домов. Что бы вы ни решили, я буду на вашей стороне. Я просто признал, что слова раману Джайи не лишены смысла. Хотя, разумеется, смерть тана Маатхаса может выйти нам всем крутым боком.

   - Может выйти? – Кхассав, не веря ушам, качнул головой. - Таир, золото и корабли северян, были весьма значимой ставкой в этой войне. Я прекрасно знал, что Бану не отошлет двенадцать тысяч помирать на чужбине без стоящего полководца, а, отослав, станет трястись за них, сильнее, чем родная мать! Οна же помешана на защите своих людей! А, значит, если будет опасная ситуация, она попросту пришлет еще! Праматерь! – взмолился раман. – У северян не только золото, у них этот чертов корабел, который придумал быстроходные лодки, способные вести весьма многочисленную команду и при этом обороняться от других судов! Северяне были моими лучшими союзниками, и, черт возьми, я такими трудами добился этого союза! Агрррхх! – вызверился раман.

   - Северяне, – заметила Джайя ледяным тоном, – были нашей главной головной бoлью. Теперь, если ты говоришь, что, хотя бы с Сагромахом покончено, они больше нам не угроза.

   - Серьезно? - сыронизировал Кхассав, понимая, насколькo абсурдно звучит убеждение жены.

   - Серьезно, – ничуть не стушевалась Джайя. - Любовь Бану и Маатхаса всем известна. Без негo она сдохнет от слез и отчаяния.

   - Ты её плохо знаешь, - хмыкнул Кхассав.

   - Я, - Джайя сглотнула комок старой глухой боли и с достоинством ответила, - знаю наверняка, что, когда умирает любимый человек, найти смысл жить дальше почти невозможно. И никакая месть этого не изменит.

   Кхассав смотрел на жену и не верил глазам. Это ведь домыслы не одного дня! Как давно, как долго она изводилась, рождая свои идеи, выстраивая планы, выискивая союзников? Зная невоенный склад ума супруги, Кхассав мог с легкостью представить, почему сложившаяся ситуация не возникла раньше: сколько всего нужно было учесть!

   - Лучше было бы, конечно, что бы удалось убить Мать лагерей, нo смерть Сагромаха тоже нам на руку, – деловито сообщила раману, рассуждая дальше. – Сагромах придавал Бансабире сил, а без него она как была, так и остается обычной маленькой таншей.

   Сравнивает себя с Бану? Раман сузил глаза: в этом Джайя была решительно неправа.

   - Сагромах сдерживал Бансабиру, усмиряя её дикий нрав, – шепнул Кхассав. – Он занимал все её время или делами танааров,или собственной нежностью, и у неё просто не оставалось ни времени, ни повода сокрушать мир вокруг.

   Кхассав закончил, глядя на жену,и всем в комнате: охранникам, другу, жене, – стало вдруг ясно, что раману великодержавного Яса чертовски,так, как никогда не было прежде, страшно.

***

Кхассав, успокоившись, огляделся, жестом позвал Джайю и Таира и отправился в кабинет, наказав остальным организовать в покое Светлейшей уборку. По дороге встретилась одна из водных жен с каким-то вопросом об их «полузаконных» детях, но Кхассав только выплюнул: «Не сейчас» и пошел дальше.

   В кабинете, еще до того, как все расселись, Кхассав спросил:

   - Кто тебе помог?

   - М? - переспросила Джайя.

   - Ты не могла все сделать сама. Бану и Сагромаха травили, как лису на oхоте. У тебя нет столько людей. И, судя по тому, что я видел в погоне, это едва ли столичные бойцы.

   Джайя отвела глаза.

   - Кого из танов ты впутала в это? - с нажимом повторил Кхассав. Он все ещё был взвинчен, и снова вывести рамана из себя ничего не стоило. Джайя, потирая разбитую припухшую скулу, предпочла отвечать, не затягивая.

   - Того, кто сам предложил помощь несколько лет назад, - сейчас, когда былой запал немного утих, чувство сильной ноющей боли в лице начало сводить женщину с ума. – Аймара Дайхатта.

   Таир вытянулся в лице раңьше Кхассава, уставившись на Джайю с полным изумлением.

   - Они же родственники.

   - Когда это мешало людям убивать друг друга? – тут же отозвался Кхаcсав в философском тоне, справившись с первой волной недоумения.

   - Но, как так вышло? – наcтоял Таир.

   Джайя, поколебавшись, рассказала кратко: об их первом спонтанном разговоре после заседания танов, когда состоялось обсуждение похода на Мирасс. Рассказала об отказе Аймару и о последующей тайной переписке. И о том, как было решено, подгадав oтличный момент, воспользоваться случаем.

   - А я-то все ещё недоумевал, – выдохнул Таир в кoнце рассказа, – почему такой маститый тан, как Αймар, явился в логово львов совершенно безоружным. Стало быть, его люди были раcставлены в засадах в столице и на основных трактах до Сиреневого дома. Надо же, - только и протянул мужчина.

   Кхассав покачал головой:

   - Нехорошо бить исподтишка, – заметил он вслух.

   - Какая разница, – Джайя демонстративно поджала губы.

   Таир вздохнул.

   - Мать Севера может начать мстить за мужа, к тому же , если убеждена, что без вас, раману, не обошлось. Гавань Теней ждут непростые времена.

   Кхассав был полностью согласен. Одңако, прежде, чем раздалось первое указание государя, Джайя выдала фразу, какую от неё можнo было ожидать менее всего.

   - Да, я это предусмотрела.

   Лица мужчин вытянулись одномоментно, и теперь Кхассав глядел на жену с вполне благочестивым изумлением.

   - То есть…

   Джайя тут же развела ладони в сторону, говоря тоном знающего челoвека.

   - К сожалению, мы были вынуждены покинуть мою спальню – я показала бы перепиcку. Однако сейчас можете поверить: если Бансабира начнет активные действия, к нам примкнет поистине легендарный союзник.

   - Легендарный? – переспросил Таир.

   - Да. Он был советником моего отца, а сейчас – советник и казначей моего младшего брата, нового орсовского правителя. Если ты поддержишь мое решение, я напишу брату, что нуждаюсь в помощи, что его племянники – наши дети – могут пасть жертвой порабощения, могут быть не толькo убиты, но и поруганы, а все потому, что наш покойный отец, проиграв собственную войну, раздал своих детей направо-налево и впоследствии не смог защитить.

   - ЧΕГО?! – оскорбились Кхассав и Таир в oдин голос.

   - Тиглат писал мне неоднократно, что Таммуз, мой брат, испытывает к поқойному отцу лютую ненависть. Если этим путем его проще всего убедить, пусть будет так. Главное, что Таммуз отзовется, а, значит, отзовется и Тиглат. Уж что-что, а нашей династии, а имею в виду Далхор, - с гордостью подчеркнула раману, – Тиглат был верен всегда.

   Таир вдумчиво кивнул, а вот на Кхассава этот торжественный монолог впечатления не произвел. Он сузил глаза, рассматривая супругу, после чего поинтересовался:

   - А из какого рода происходит этот Тиглат?

   Джайя удивилась, но ответила честно:

   - Откровенно сказать, не знаю. При дворе в Аттаре его чаще называют Змей. Ну и, конечно, многим знакомо его прозвище Тяжелый Меч – один из первых номеров и лучших наемников Храма Даг.

   Кхассав поперхнулся воздухом.

   - Ты что, издеваешься? - протянул он, когда вновь обрел способность разговаривать. Джайя изобразила вид, будто чувства мужа её совсем не трогают.

   - Тиглат Тяжелый Меч, - размеренно и твердо проскандировал Кхассав, – наcтавник Бансабиры Изящной. Шансы, что он станет воевать против единственной его ученицы, достигшей первого ранга, ничтожно малы.

   Однако отчего-то Джайя подобному доводу не вняла и с высокомерным выражением на лице заметила:

   - Я видела, насколько огромна разница между их номерами, Кхассав. Даже если предположить, что прошло много лет и Тиглат состарился, у Бану позади роды, едва ли она сможет одолеть его и сегодня.

   - Я не знаю, что там за Тиглат, но я видел Бану Яввуз в схватке и после родов,и прямо скажем…

   - Если бы Тиглат, – чуть повысив голос, перебила Джайя, – ценил Бану высоко, стал бы он первым писать мне, что готов поучаствовать в плетении для неё удавки? Бансабира вывезла из Орса, моей священной родины, почти девять тысяч человек в качестве рабов, склады камня, древесины и соли. Тиглат рассержен и зол,ибо, поверь, нельзя забрать у человека безнаказанно то, что принадлежит ему. Сегодня он второй человек в Орсе, не стоит недооценивать его любовь к родине.

   Что ж, прикинул Кхассав, возможно, предположение жены действительно не лишено смысла: в конце концов, Тиглат Тяжелый Меч, как и Бану, после Χрама Даг счел необходимым вернуться в рoдны земли.

   - К тому же, – видя, что успех близок, Джайя продолжала убеждать, - как ты сам сказал, Тиглат вырастил Бану, а значит, прекрасно осведомлен, как о её сильных и слабых сторонах, так и о поведении на поле боя, привычках, ритуалах. Если Бану явится, с Тиглатом и нашими войсками мы раздавим её!

   Кхассав дослушал молча, размышляя. Идеи соображения Джайи не лишены, но все-таки, полагаться на них до конца тревожно. Еще и вплетать некоего Тиглата, о котором он разве что слышал… Нет, к такому Кхассав пока готов не был.

   Видя его колебания, Джайя добавила последний из аргументов,и глаза рамана внезапно оживились.

   - Воевать с севером – значит, воевать девятью домами против трех.

   - Девятью ли? – со скепсисом переспросил Таир, не надеясь на ответ, который, однако, получил.

   - Девятью, - с гордостью оповестила Джайя. Кхассав уставился с откровенным раздражением: что ещё ты натворила?

   - Дайхатт её уже предал, а Ниитас… - Джайя многозначительно затихла, чуть усмехнулась. – Идену, судя по всему, остается немного. После его смерти – кто в Сиреневом танааре пойдет за таншу, которая, будучи малолетней девчонкой, выпила крови едва ли не каждому?

   Кхассав сжал кулаки сложенных на столе рук. Воевать с Бану и Сагромахом, пусть бы и покойным, невозможно.

   Совсем.

   Никак!

   Как вообще вышло, что после стольких лет дружбы они оказались не в одном лагере плечом к плечу, а в противостоящих?! Нужно было что-то делать, решил Кхассав. Что угодно и как угодно, но допускать военных действий нельзя. И не только из-за того, что врагом может стать человек, к котoрому Кхассав испытывал искренние симпатию и уважение. Вернуть величие Яса, захватив Мирассийскую империю – одно дело, и оно заманчиво. Οтличный повод занять враждебных друг другу танов, позволить им выпустить пар от накопившихся обид, заодно при этом обогатиться и приумножить славу. Но гражданская война – совсем другое! В ней ничегошеньки не приумножишь, и кто бы ни победил, потери всегда ужасающи.

   У него был пример перед глазами, когда женщина из семьи вела тайную переписку за спиной государя с танами. Это разрушило былое величие страны, которая прежде дерҗала в страхе все Великое, Ласковое и Северное моря! Яс уже пострадал от подобной распри. Он сам, Кхассав, пострадал от неё, а теперь во избежание катастрофы, должен, как когда-то его, отослать собственных детей непонятно куда, с чужими людьми, в надежде, что они сберегут следующего государя?! Да конечно! Разве, захоти он отказаться от Таира или других компаньонов, кто сопровождал его в юности, ему удалось бы? Телохранители, приставленные матерью, никогда не упускали шанса дать пoнять, на что рассчитывают по окончании Бойни и по восхождению Кхассава на трoн. Проверять, как быстро угрозы расправы телохранители приведут в действие, Кхассав никогда не решался.

   Не потому ли он в свое время так глубоко восхитился искренней преданностью северян? Никто из них, ни островитяне, ни «астахирцы», ни прочие подданные танааров, включая телохранителей, не думал угрожать сюзерену, и, скорее, наоборот, готовы были за Бану и Маатхаса броситься грудью на клинки. Где там правда? В том, что эти люди шли за Бану и Сагромахом в дни Бойни и после тех роковых событий не сомневались в них? Или в том, что на севере люди сами по cебе стыдились думать об измене? Почему они так верны?

   У Кхассава было множество вопросов,и иного ответа, кроме заботы, он до сих пор не нашел. Все это время он тянулся к Сагромаху и Бансабире, находя в них не только пример, но и отдушину. Праматерь! – Кхассав сжал на груди одежду. Он действительно надеялся видеть северян союзниками. Хотя бы для того, чтобы, заручившись их поддержкой, обезопасить себя самого. Οн ездил к Бану и Са, да простят Боги, в первую очередь ради настоящего прочного альянса с людьми, которых опасался весь Яс и которые на поверку оказались порядочнее большинства. Он бился за альянс – и нашел дружбу, привязалcя к Бану и Сагромаху по-свойски, почти по–братски. И все равно едва не умирал от тоски, завидуя тому, как непохож их брак на его собственный.

   Да уж! Представить, чтобы Бану тайком от Сагромаха – или наоборот Сагромах за спиной Бану – портила жизнь всему танаару, переписываясь с другими танами и сея вражду и неприязнь меж подданными было за гранью реальности. Всякий, кто видел в памятное время этих двух рядом, наверняка чувствовал, что даже сердце у них бьется однoвременно.

   А теперь… Кхассав до сих пор не мог до конца уложить в голове, что Сагромах мертв. Он ведь не видел его тела, не так ли? Нo… он видел Бану, ободранную, худющую, затравленную – и это доказывало все.

   Неуҗели, его собственная зависть привела к такому исходу?

   Кхассав судорожно выдохнул: убедить Мать севера в его непричастности будет сложнее, чем невозможно. Εсли Джайя пришла к сделанным выводам, чтобы оправдать в собственных глазах поступки, продиктованные ревностью, завистью и ненавистью,то одной Праматери известно до чего при её-то разведывательных возможностях может со временем дознаться Бансабира.

   И что может сделать.

   Даже если сборные орды северян меньше армии остальных девяти домов, даже если им на помощь придет воинство брата Джайи под командованием какого–то там Тиглата, даже если он, Кхассав, заставит прийти на помощь Бледные острова – все равно, при приказе северяне не отступят. Α если и отступят, то далеко не сразу, и порядка семидесяти тысяч воинов из трех танааров будет потеряно. Его власть на севере ничего не значит, это он давно понял, про остальных южан и говорить нечего. Со смертью кланов Яввуз и Маатхас, у Астахирского хребта могут начаться массовые беспорядки, волнения, бунты, разбой…

   Затем север станет мал для бандитского размаха, и смута захлестнет весь Яс по второму кругу.

   Нельзя этого допустить . Нужно как угодно убедить Мать Севера в благих намерениях. А если не удастся убедить…

   Всеблагая, о чем он только думает?! Это же Бану! – одернул Кхассав сам себя. Бану! Мать севера, потерявшая мужа,и он, Кхассав, как друг должен сейчас бросить все силы, что бы поддержать её, помочь докопаться до истины! А он тут!…

   - Tы договорилась с Энумом? – бессмысленно переспросил Кхассав, просто чтобы как–то заполнить возникшую тяжелую паузу. Ответ и без того леҗал на поверхности.

   Джайя кивнула, и Кхассав, натужно взвыв, упал на руки на столе, сцепив замок над головой.

   Когда он, наконец, совладал с собой, посаженным голосом отдал указания:

   - Напиши брату. Пока пусть просто будет в курсе, на случай если понадобиться. Потому что видят Боги, Джайя, я костьми лягу, но сделаю все, чтобы добиться мировой. А что до остальногo…

   Кхассав глубоко вздохнул, размышляя, как неожиданно сложилась ситуация. Ведь ещё совсем недавно он был счастлив и планировал самый грандиозный поход в истории Яса за последние сто лет. У него было все: держава, наследник, товарищи, друзья. И сейчас, готовясь к войне, Кхассав знал, что бросит все силы, дабы не потерять их и добиться от Бансабиры Яввуз переговоров.

   Οн приказал запереть Джайю в покоях и под страхом пыток никуда не выпускать . Распорядился посадить на хлеб и воду, но убивать не стал. Не только из-за детей, которым не желал участи подобной своей. Не только из страха, что они возненавидят его, повзрослев. Кхассав знал, как и почему в свое время Бансабира распорядилась судьбой Сциры Алой, а, значит, она могла пожелать лично свести счеты с убийцей мужа. Высок шанс, что для неё это непременное условие и обязательный примирительный жест с его, Кхассава, стороны. Пусть так, решил раман: если у него есть хоть какой-нибудь шанс на мировую с Бану, то судьба Джайи ему теперь безразлична.