Уф, я добрался до дома невредимым и сдираю с лица тканевую маску. Хорошо, что Эдмонду Уэллсу пришла мысль скрыть наши лица тогами. Я без сил валюсь на диван.

Меня охватывает невыносимое чувство одиночества. Подобное было со мной в моей последней жизни смертного, когда умер отец. Ощущение, что не стало посредника между мной и пустотой.

Эдмонд Уэллс был моим учителем-наставником в стране ангелов – суровым, требовательным, зато успешно освобождавшим мое сознание от шор. Он пожертвовал ради меня жизнью, потребовав одного: чтобы я продолжил его труд по накоплению знаний, враждебных варварству и способствующих достижению высшего уровня сознания.

Но способен ли я на такое? Для начала запишу по памяти мысли, которые он доверил мне устно. «Говори о том, что знаешь», – не уставал он повторять.

Веками люди, верные долгу памяти, старались передавать дальше сумму своих знаний. Эдмонд Уэллс взялся продолжить исследования Франсиса Разорбака. Теперь ответственность обеспечить непрерывность знаний легла на меня. У меня тяжело на душе от мысленного подведения нашего промежуточного итога:

93 – 1 = 92

Сегодня я не стану пополнять Энциклопедию, просто гляну по телевизору, как там мои смертные.

Я включаю первый канал, там 12-летняя Юнь Би демонстрирует блестящую успеваемость, она сверходаренная ученица с бесспорным талантом рисовальщицы. Ее любимый сюжет – кошмарные пестрые монстры. Класс обожает ее рисунки, учителя тоже. «Кореянку» давно перестали травить. Вечерами, дома, Юнь Би ищет забвения в своих видеоиграх. Они с матерью больше не вспоминают семейную сагу. Но она роется в библиотеках в поисках книг на эту тему. В Японии они – редкость, но на помощь приходит интернет.

Узнав от матери о болезни бабушки, девочка спрашивает, где та живет.

– На Хоккайдо.

Юнь Би просит у матери номер телефона своей бабушки, мать, поколебавшись, диктует его, девочка спешит к телефону.

– Я так давно жду твоего звонка, – говорит на том конце линии усталый голос.

Они долго беседуют, на поверхность всплывают все страдания, все гнусности прошлого. Юнь Би узнает, наконец, то, что хотела узнать. Потом бабушка сообщает, что ее болезнь смертельна. Трубку берет мать Юнь Би и заводит с матерью разговор, забыв старые ссоры.

Отец, вернувшись домой, застает жену и дочь в растрепанных чувствах и спрашивает, в чем дело. Бабушка больна? В таком случае почему не последовать благопристойной японской традиции, по которой старики, ставшие лишними ртами, удаляются в горы, чтобы не утруждать семью? Он вспоминает фильм «Легенда о Нараяме» как пример для подражания…

На третьем канале Куасси Куасси участвует в церемонии погребения своего деда, вождя племени. Вокруг помоста с телом, покрытым ветками, вторят ритму своих сердец виртуозы тамтамов.

– Под звуки тамтамов все племя впадает в транс, чтобы проводить дух умершего в лесную страну великих духов, – объясняет сыну отец.

Куасси Куасси целый день рисовал на лице ритуальную маску и мазал волосы гусиным жиром и медом. Теперь вокруг глаз у него белые круги, на щеках красные штрихи, из волос торчат щепки.

– Тамтамы будут бить весь день, – говорит отец, – но праздник не праздник без священного мяса.

– Чье это мясо?

– Человека-антилопы. Люди-антилопы сами так себя назвали, это северное племя. Мы – люди-львы. Львам положено есть антилоп.

Мальчику хочется участвовать в облаве, но отец считает это занятие слишком жестоким для ребенка. Куасси Куасси провожает взглядом соплеменников с сетями и копьями.

Вечером загонщики возвращаются с живым мужчиной, привязанным к длинному шесту. Мальчик удивлен, что он так похож на людей его племени. Он думал, что у него рога, но нет, он такой же, как они, только лицо более удлиненное и взгляд кроткий. «Травоядный!» – думает о нем Куасси Куасси.

Несчастный попался, потому что недостаточно быстро убегал. Под убыстрившийся рокот тамтамов его выносят на середину площади.

– Мы съедим его целиком? – спрашивает ребенок.

– Конечно нет, – отвечает ему отец. – Каждому положен кусок соответственно его рангу. Мы не дикари. Мы не едим ягодицы, руки и ноги.

– Что же тогда мы едим?

– Сначала печень, это тебе и мне как наследникам умершего. Остальные съедят мозг, нос, сердце, уши, глаза, все это священное.

Перспектива не кажется Куасси Куасси аппетитной. Но его отец уточняет, что этот символический акт позволит душе дедушки отправиться прямиком на небеса.

– …Куасси Куасси, однажды настанет твой черед царствовать. Тебе поможет дух семьи. Ты встретишь его под большим баобабом, внутрь которого его поместили. Традиции – сущность нашего народа, их надо упрочивать, чтобы нам не причинило вреда чужое колдовство.

Второй канал показывает 12-летнего толстяка Теотима. Мать, отменная кухарка, потчует его вкуснейшими блюдами, сдобренными оливковым маслом. Когда он возвращается из школы с неважными отметками, она клянет на чем свет стоит школьную систему, неспособную постигнуть тонкую душу ее отпрыска, утешает его пирожными только-только из духовки и осыпает мокрыми поцелуями.

– Дай мне спокойно поесть, мама, – просит он.

– Это сильнее меня, – восклицает она, – ты такая прелесть! Кто запретит матери целовать сына?

Теотим смиряется и, жуя, терпит поток нежностей. Мне на память приходят попытки матери Игоря прикончить сына…

– Знаешь, что значит твое имя? «Тео» – бог, «тим» – страх. Теотим – «страх божий».

Теотим слышит об этом в тысячный раз и не отрывается от пирожных. Не реагирует он и на телефонный звонок. Ему никогда не звонят.

Мать отвечает на звонок и возвращается подавленная.

– Дедушку отправили в больницу. Его больше не хотят держать в хосписе, дескать, его состояние все хуже. А он столько им заплатил! Надо ехать туда.

В многопрофильной ираклионской больнице деда утыкали пластмассовыми трубками и датчиками, подключенными к компьютерам. Теотим ищет на нем клочок свободной кожи для поцелуя. В щеку, что ли? Старик что-то бормочет.

– Что ты сказал, дедушка?

Старик силится что-то произнести, но у него слишком пересохло во рту. Медсестра берется влить в него воду, это смахивает на полив цветка в горшке.

– Бедняга, у него болезнь Альцгеймера, он нас больше не узнает, – печалится мать Теотима. – Какой ужасный конец!

Старик попискивает, отец Теотима предлагает посадить его повыше. Возможно, так ему удастся хоть что-то высказать.

Вся семья возится со стариком, стараясь не вырвать вставленные ему в вены трубки. Опираясь на подушки, старик хрипло выдавливает:

– Дайте мне… умереть.

Мать Теотима укоризненно хмурится.

– Нехорошо, папа. Нехорошо! Тебя навещают, приводят тебе внука, и что же мы от тебя слышим? Что ты хочешь умереть! Нет, мы тебя не бросим! Ты будешь жить.

– Я хочу умереть! – упрямится старик.

Входит врач, он хочет подбодрить родственников. Он объясняет, что дедушке больно от пролежней, а в больнице как раз кончились противопролежневые матрасы. Но жизненно важные органы работают нормально. Разве что бронхи частично забиты, но помощница медсестры сейчас их прочистит.

– Во сколько все это нам обойдется?

Кажется, врач все хорошо понимает.

– Не беспокойтесь, личное дело, переданное нам из хосписа, в полном порядке. За вашего отца платит система соцобеспечения. Он может справить у нас свое столетие и лежать дальше.

– Слышишь, папа? За тобой будет хороший уход.

Так, что еще за запах?

Врач приподнимает простыню, и Теотим видит на деде подгузник. Мальчика пугает то, что старик уподоблен младенцу, он хочет уйти. Его мать не против, но сначала она многословно хвалит сына за храбрость, с которой он встретил это зрелище конца жизни.

Я выключаю телевизор. Мои смертные помогли мне забыть боль от утраты Эдмонда Уэллса. «Все здесь скоротечно», – часто повторял он мне. Мне удивительно, до какой степени смертные не готовы смиренно принять то, что их существование конечно.

Я растягиваюсь на кровати и закрываю глаза. Сумею ли я сам принять свой конец? Насколько приемлемо умереть, не зная, что будет потом, настолько это невыносимо, когда, наоборот, знаешь. А я знаю, что превращусь в химеру, если умру здесь. Я стану тогда бессмертным, но безмолвным существом, просто созерцателем, затерянным на острове где-то в космосе… Насколько лучше неведение и движение к неведомому! Даже дедушка Теотима ждет смерти как избавления. Возможно, ему не терпится выяснить, есть ли что-то «там».

Я просматриваю список занятий и преподавателей. Кто там следующий?

Вот это да! ОНА!