Я выпрыгиваю из корзины, плыву, барахтаюсь в воде. Левиафан рассекает волны, вымещая тонны воды. А я еще дрожал от страха, когда смотрел «Челюсти», хотя акулка из фильма сразу бы пошла ко дну при виде этого колоссального морского дьявола. Угораздило же меня прибиться к Надару и компании, чтобы не столкнуться с большой химерой в Черном лесу…
– Я не умею плавать, я не умею плавать!.. – вопит рядом со мной Этьен де Монгольфье.
В этом проблема воздухоплавателей, имя ей – специализация.
Я хватаю его под мышки и вкладываю все силы в то, чтобы удержать его на поверхности.
Левиафан разевает пасть и в один присест заглатывает и круглый стол, и вощеное полотно, и Антуана де Сент-Экзюпери, неосторожно оказавшегося сверху. В мановение ока поэт-авиатор исчезает за сомкнувшимися, как зубья бороны, острыми зубами.
– Скорее к берегу! – кричит Надар.
Я плыву брасом, стараясь удерживать голову Монгольфье над водой, но тащить его за собой превыше моих сил. Чтобы не захлебнуться, я передаю его Клеману Адеру. Тем временем из-за горизонта появляется второе солнце.
– Осторожно! Он возвращается!
Мы разделяемся. Левиафан нас преследует, он явно голоден. Я уже не могу плыть кролем, хотя этим стилем я бы быстро достиг берега. Я просто держусь на плаву, покорившись судьбе.
Зверюга заглатывает меня без лишних церемоний. Все происходит стремительно. Я преодолеваю частокол зубов, попадаю на язык, на небо, дальше – глотка, от ее сокращения меня опять, как шарик в электробильярде, выталкивает на язык.
Потом все замирает. Вокруг меня черно, влажно, тихо. Мне в нос бьет тошнотворный запах гнилой рыбы. Язык вдруг приходит в движение, и я получаю пощечину; затем выхватываю анх и стреляю. Для чудища это все равно что укол иголкой, но я успеваю рассмотреть при вспышке огромное пространство, ни дать ни взять собор с серыми сводами. По слизистым оболочкам стекает флуоресцирующая жидкость. Перемещаясь по челюсти, я нахожу в дупле зуба анх, не иначе, выроненный Сент-Экзюпери, прыгаю на моляр и произвожу два выстрела – без видимого результата.
Меня опять беспокоит язык. Теперь меня затапливает липкая слюна, двигаться становится труднее. Я барахтаюсь в пене. Кончик языка толкает меня к крутому склону глотки. Я проскакиваю в голосовую щель и попадаю в лоток, скольжу вниз по пищеводу, где не за что уцепиться. В тщетной надежде, что чудище кашлянет, я скольжу все дальше по тоннелю пищевода.
Историй, связанных с китами и с Левиафаном, несть числа. Здесь и библейский Иона, спасенный китом, и Пиноккио в сказке Карло Коллоди, и полинезийский герой, спасший из желудка кита своих родителей…
Я скольжу, тоннель то и дело сжимается, ускоряя мое падение. Мне известно, какова участь любого куска мяса, проглоченного в любой из жизней, но разница в том, что у них не было глаз и анха, чтобы следить за происходящим вокруг.
Мое приключение завершается в огромном овальном зале, наполовину заполненном дымящейся влагой, с похожими на островки желудочными выпуклостями. Рыба, плюхающаяся рядом со мной в жижу, немедленно растворяется. Подозреваю, что мне грозит та же судьба. Но мне везет, я хватаюсь за обломок лодки, еще не съеденный кислотой.
Вот я и в желудке.
В центре этого смертоносного озера вращается воронка, меня втягивает туда вместе с лодкой. Попав в кишечник, я теряю сознание. Придя в себя, я убеждаюсь, что все еще нахожусь в своем утлом челне, под рыхлым сводом. Этот тоннель еще уже и еще сильнее смердит разлагающейся рыбой. Я палю по его стенкам из анха, они реагируют на попадания судорогами.
Я качусь и качусь вниз по пищеварительному тракту и думаю о том, как унизительно для такой души, как моя, взметнувшейся до ангельского чина, а потом и до божественного, кончить в роли… испражнения кита.
В тоннелях кишок мой челнок натыкается на другие предметы, другие обломки, даже на человеческие скелеты (наверное, это тоже неудачливые ученики). Вероятность выйти через низ выше вероятности спастись через верх. Органические миазмы становятся все нестерпимее, как вдруг я замечаю в этом зловонном болоте чей-то силуэт. Еще один не растворенный!
– Здесь кто-то есть?
– Это я, – откликается голос Сент-Экзюпери.
Я хватаю полусгнившую деревяшку и гребу ей, как веслом, к нему.
– Как ты ухитрился выжить в этом кошмаре?
– Как ты, благодаря подобию плота. Нас скоро переварит?
– У человека пищеварительный цикл длится три часа, – занудствую я, припоминая свои медицинские познания. – Как бы у Левиафана он не затянулся на недели.
– Надо бы придать ему ускорение, – говорит авиатор, не утративший боевитости.
Я опускаю в жижу край своей тоги, чтобы проверить, растворится ли ткань. Ничего не происходит.
– Здесь уже нет кислоты, – радуюсь я. – Можно покинуть плоты.
Шагая внутри кишки, Сент-Экзюпери обращает внимание на то, что у меня не шее висят два анха, и просит отдать ему его оружие, что я тут же и делаю.
– Каждый раз мне кажется, что хуже того, что происходит в данный момент, уже не может быть, и каждый раз я ошибаюсь, – жалуюсь я.
Он невесело смеется.
– Нам некого в этом винить, кроме самих себя, – говорит он. – Сидели бы ровно, следили бы на своих виллах за жизнью наших клиентов по телеку. Отсюда это кажется таким захватывающим! Как там, кстати, твои?
Он идеальный спутник для путешествия по пищеварительному тракту чудовища. То и дело освещая тоннель разрядами своего анха, я отвечаю:
– Мои – это африканский принц, девочка, которую растят в Японии отец-японец и мать-кореянка, и маленький грек, которого балует приставучая мамаша. Что у тебя?
– Восьмилетняя пакистанка, вечно в чадре, уже засватанная родителями за богатого старика, лапландец-ипохондрик, страстный охотник на тюленей, и полинезиец, с утра до вечера беспричинно веселящийся и отказывающийся работать.
– Ничего себе коктейль!
Сент-Экзюпери испытывает скепсис в отношении всей троицы.
– Ни у одного из них нет перспективы повысить свой уровень сознания.
– А я верю в мою кореянку-полукровку. Почему-то, при всех ее неприятностях, я чувствую в ней сверходаренную душу. И вообще, мне нравится эта страна, Корея.
– Что ты о ней знаешь?
– Она находится на перекрестке цивилизаций, между Японией, Китаем и Россией, и отважно сопротивлялась этим трем нациям-захватчицам. У корейцев фантастическая культура, весьма утонченная и еще непознанная. У них уникальная музыка, живопись, алфавит.
Странно беседовать в такой обстановке о Корее…
– Ты уже там бывал?
– Да, в их столице Сеуле и в большом городе Пусане на побережье. Студентом я жил с кореянкой, она возила меня к себе в Пусан, знакомиться с семьей.
Он стреляет из анха себе под ноги, и мы видим при свете молнии рыбьи скелеты, один другого крупнее.
– Удивительно, что твоя референтная смертная родилась именно там. Возможно, здесь все же есть какая-то связь… Лично я не бывал ни в Полинезии, ни в Пакистане, ни в Лапландии. Расскажи мне еще про Корею. Ты знаешь ее историю?
– Там сформировалась самостоятельная цивилизация, но несколько десятилетий страна была оккупирована японцами, почти что погубившими ее культуру: они сносили храмы, искореняли язык. Когда после войны Корея была освобождена, народ с большим трудом возвращался к своим корням. Благодаря воспоминаниям стариков они отстроили свои храмы.
– Понимаю. Ну и досталось им!
– Сразу после избавления от японского владычества вспыхнула война между двумя Кореями, коммунистической Северной и либеральной Южной. Проблема в том, что Северная Корея находится под игом безумной диктаторской семьи, связанной со всеми тиранами планеты, которые снабжают ее сырьем для ядерного оружия.
– Поразительно, как тоталитарные негодяи всегда ладят между собой. Гермес напомнил нам о Гитлере и Сталине, но немало и других. Диктаторы хорошо понимают друг друга.
Обойдя рыбью кость размером с китовую, мы вспоминаем о нашей собственной плачевной действительности.
– Никогда бы не подумал, что в один несчастливый день меня проглотит такой монстр, – говорю я.
– У меня ощущение, что я вернулся в зародышевое состояние, – произносит с удивлением Сент-Экзюпери.
– По-твоему, это самец или самка?
– Ты готов пробить внутренности, чтобы найти вагину или простату? – иронизирует мой товарищ по несчастью.
– Дионис предрек, что здесь я получу конечную инициацию. Если бы я ждал превращения в помет Левиафана…
– В этом принцип инициации: падение ради возвышения, унижение ради почестей, убийство ради возрождения.
Воздух вокруг нас разряжается, нам становится трудно дышать. Желоб сужается, мы бултыхаемся в каше из бурых червей толщиной в подушку. Зловоние так сильно, что мы закрываем себе носы краями тоги.
– Кажется, мы добрались до конца тоннеля.
Действительно, мы попали в герметически заткнутую полость.
– Как приоткрыть анус Левиафана?
– Ты медик, тебе и карты в руки.
– Обычно анус в организме действует по принципу фотоэлемента. Оказавшись здесь, экскременты давят на контактные датчики.
Мы видим канаты вен и нервных волокон, лупим по ним кулаками, пинаем ногами и добиваемся своего: ткани вокруг нас сокращаются, потом расслабляются. В конце тоннеля появляется просвет, и нас вышвыривает наружу, в морскую пучину, вместе с остальными шлаками. Мы торопливо выныриваем на поверхность, на дневной свет. Мои легкие горят огнем, но это ничего, главное, что мы спаслись.
Это напоминает мне танатонавтический взлет, когда я покинул тело, притягиваемый потусторонним светом. Но есть и существенная разница: как скончавшийся смертный я уже ничего не чувствовал, а как бог-дебютант – чувствую еще как!
Барахтаясь на поверхности в попытках восстановить дыхание, я мысленно кляну мифологию, все легенды и всех чудищ вместе взятых. Ненавижу этих левиафанов, сирен, больших и малых химер, богов-учителей и скопом всех богов-учеников!
Меня хватает рука. Сент-Экзюпери тянет меня к себе, и вот мы уже спокойно плывем вдвоем по безмятежной водной глади. Побег удался, мы в безопасности…
…но ненадолго. Рядом ударяет фонтан, свидетельство возвращения Левиафана, который, развернувшись, вознамерился опять нас проглотить.
Мы с Сент-Экзюпери переглядываемся, не веря в реальность происходящего. Только не во второй раз…
Ответ на мою безмолвную мольбу не заставляет себя ждать: происходит чудо, между Левиафаном и нами появляется вдруг белый красноглазый дельфин. К нему спешат соплеменники, они образуют для нас живой заслон, издавая высокочастотный писк.
Левиафан пробует прорваться через этот заслон, но дельфины окружают его, таранят его бока своими рылами. Морское чудовище готово их проглотить, но они стремительнее его. Мне на память приходит картина, изображающая битву с Непобедимой армадой в XVI веке, когда огромные неповоротливые испанские галеоны оказались бессильны против маленьких английских парусников, топивших их один за другим.
Левиафан бесится, вздымает стены пенных волн, но дельфины, наполовину водные, наполовину надводные существа, ныряют, прыгают и с ухмылками теребят чудовище, вынуждая его в конечном счете признать свое поражение. Оно ретируется, а дельфины подплывают к нам и криками приглашают уцепиться за их спинные плавники.
Мы не заставляем нас упрашивать. Острова не видно, мы полностью обессилели. Я взгромождаюсь верхом на дельфина-альбиноса, упираюсь ногами в его боковые плавники. Он мчится вперед, как торпеда, моя задача проста – не свалиться с него в море.
Вижу краем глаза, что Сент-Экзюпери тоже оседлал морского скакуна. После кошмара в сумрачных левиафановых кишках счастье обретенной свободы ощущается втройне. Воздух, свет, скорость – как не заорать от всего этого во всю глотку?
Нам кажется, что наши дельфины превратились в катера на воздушной подушке, взмывающие над белыми барашками волн.
Дельфины высаживают нас на пляже, мы признательно им машем, они исполняют танец на хвосте и подбадривают нас писком. Белый дельфин прыгает на большую высоту и выполняет серию кувырков.
Этьен де Монгольфье, Надар и Клеман Адер, оказавшиеся на берегу раньше нас, не верят своим глазам.
– Вы-то как вернулись? – так же недоверчиво спрашиваю их я.
– Вплавь, – хрипит в ответ Клеман Адер, потративший все силы на спасение пилота воздушного шара.
– Нам не повезло, – заключает Монгольфье. – От нас отвернулась судьба.