При моем пробуждении ничего не меняется. Реальность «Олимп на затерянной во вселенной планете» превозмог реальность «земной Париж».

Я немного огорчен тем, что я – бог-ученик. Быть смертным было как-то попроще. К тому же неведение позволяет вовсю фантазировать, а знание требует ответственности.

Что мне снилось? Ах да, припоминаю, семейный отпуск. Мы поехали на автомобиле и долгие часы торчали в пробке, чтобы выехать из Парижа в районе Порт-д’Орлеан. Дети вопили, им было невмоготу часами оставаться взаперти. Лазурный Берег встретил нас жарой. В квартире, которую мы сняли, не закручивался кран и окна не закрывались полностью. Мы валялись на пляже среди людей, вонявших кремом от загара, я плавал в воде подозрительной чистоты. Роз, моя жена, беспричинно дулась. Мы долго искали, где поесть, и когда на нас обратил, наконец, внимание официант – глотали холодные мидии. Потом сердившаяся неизвестно на что жена оставила меня одного в ресторане, где я пил горький кофе и читал в газете о нападениях террористов.

Я приподнимаюсь на локтях. Так это был сон, а то, что я вижу сейчас, – «эталонная реальность». Я открываю окно, дышу полной грудью насыщенным запахом лаванды воздухом. Хорошо, что это продолжается…

На дворе воскресенье, на латыни – dies dominicus, «Господний день». Олимпию уже ласкает солнышко, куранты Кроноса напоминают, что скоро восемь часов, пора на первое настоящее занятие, потому что урок бога времени был подготовительным.

Я тащусь в ванную и смываю холодной водой остатки своего сна. В новой тунике, тоге и сандалиях я ненадолго задерживаюсь в своем садике, вдыхая аромат кипарисов.

Короткий завтрак – сырые яйца – в Мегароне. Мэрилин и Симона Синьоре забыли, что раньше соперничали за любовь актера и певца Ива Монтана, и негромко беседуют.

– …А я ему: «У нас, женщин, два оружия: тушь для ресниц и слезы, – говорит Мэрилин. – Вот только нельзя воевать ими одновременно».

Зато Вольтер и Руссо, философы Просвещения, не забыли своих былых разногласий.

– Природа всегда права.

– Нет, это Человек всегда прав.

– Но человек – часть природы.

– Нет, он превыше ее…

Художники Матисс, Ван Гог и Тулуз-Лотрек устроились, как водится, за одним столом, Монгольфье, Адер, Сент-Экзюпери и Надар – тоже, эти толкуют о воздухоплавании. Барон Жорж Эжен Осман и инженер Эйфель обсуждают градостроительство. Осман сознается, что Эйфелева башня ему не очень по душе – нарушает, дескать, городские перспективы. Зато Гюстав Эйфель хвалит Османа за идею облагородить фасады домов и проложить Большие бульвары.

– Если уж на то пошло, – откровенничает Осман, – я действовал не по своей инициативе, после Коммуны я получил указание прорубить широкие артерии, чтобы стрелять по населению из пушек в случае бунта.

Смущенный Эйфель проглатывает яйцо.

Я наблюдаю за ними, и во мне поднимается ощущение, что они не партнеры, а конкуренты. Сначала нас было сто сорок четыре. Сколько доберется до финала?

Время 8:30. Мы проходим длинной вереницей в восточные ворота, ведущие в Елисейские Поля. Ворота стерегут два великана со строгим взглядом и сложенными на груди руками. По приказу Осени они отодвигают огромные скрежещущие засовы.

По обеим сторонам длинного проспекта белеют цветущие вишни. Между деревьями над изумрудными лужайками и пестрыми цветниками порхают ангелочки-херувимы. Он поливают из леечек цветы и срезают круглыми ножницами увядшие листья. Ленту Елисейских Полей отделяют от остального острова высокие стены. На стенах виднеются грифоны, не допускающие ни вторжения сюда, ни бегства отсюда.

Мы останавливаемся перед кристаллом кварца высотой двадцать метров – дворцом Гефеста, переливающимся бирюзовыми и зелеными гранями. Мы входим в распахнутые двери из прозрачного стекла.

Внутри множество полок с коллекцией ценных минералов. Каждый экспонат на подставке снабжен этикеткой с научным названием: агат, боксит, цинк, пирит, топаз, янтарь, силикат… В глубине зала меха нагнетают воздух в печь, похожую на вулкан.

В центре зала помост, на нем письменный стол и подставка-ложе для планеты.

При нашем появлении старик в бирюзово-голубой тоге, нагнувшийся к верстаку с лупой часовщика в глазнице, в толстом кожаном фартуке одного цвета с тогой, старается выпрямиться.

– Так, так… Садитесь, – бормочет он, указывая нам на скамьи.

Две золотые механические женщины помогают старику усесться в кресло на колесиках и подвозят его к нам. Его шишковатое лицо изрезано глубокими морщинами, из ноздрей и из ушей точат пучки волос. Ручищи у него богатырские, толщиной с его ляжки. Он вынимает из глаза увеличительное стекло и жестом устанавливает тишину.

Стоящие позади него женщины-роботы похожи на невозмутимых греческих богинь. Если бы не шумная механика и гидравлика их суставов, то их можно было бы принять за женщин из плоти и крови. Что-то в их виде меня беспокоит, и я быстро понимаю, что именно: обе – вылитые Афродиты.

Показывая мне, что пора помириться и что наши отношения миновали сложный период, Рауль садится рядом со мной.

Гефест въезжает на помост. На пороге появляется Атлас с шаром диаметром три метра, который он водружает на подставку.

– Хватит с меня! – пыхтит он. – Больше не могу. Все, увольняюсь.

– Ты что-то сказал, Атлас? – обращается к нему сухим тоном Гефест.

Два старца смотрят друг на друга. Атлас первым опускает глаза.

– Нет, ничего, – бурчит он и, пристыженно горбясь, уходит.

Гефест с кряхтением поднимается из кресла, берет свой костыль и, опираясь на него левой, выводит правой рукой на доске: ПЕРВЫЙ УРОК – СОТВОРЕНИЕ МИРА. После этого он падает в кресло, которое подкатили ему механические помощницы.

– Теперь, после предварительного урока, на котором Кронос показал вам, как использовать анхи во вред…

Он с кривой ухмылкой приближается к подставке и сдергивает с шара чехол. Снова перед нами «Земля‐17» – белая жемчужина внутри стеклянной сферы.

– …у меня вы узнаете, как использовать их во благо. Мир умер, да здравствует новый мир.

Яйцо-надгробие смотрит на меня из своего аквариума, как глаз. Я не могу забыть, что на его поверхности раньше обитало человечество. Оно, конечно, было не без греха, но заслужило ли оно этим истребление?

– Подойдите и включите свои анхи на максимальную мощность. – И, обращаясь к загубленной планете, он гнусавит: – От огня ты погибла, огонь тебя и возродит. Сейчас мы растопим твою ледяную оболочку. Готовы, боги-ученики? Тогда – огонь!

Молнии бьют в яйцо со всех сторон, оно трепещет, корчится. Можно подумать, что теперь это живое существо, дрожащее, бьющееся в судорогах, просыпающееся от острой боли.

От растапливаемого льда валит белый пар. Яйцо сереет. Мы видим, как поверхность под облаками приобретает желтый, оранжевый, красный цвет.

– Продолжайте! – требует бог-кузнец.

Планета трескается, как перепеченное пирожное. На ней разверзаются вулканы, похожие на рты, которые вскоре начинают извергать оранжевую лаву. Наша стрельба приводит к возникновению между кратерами пережаренных участков, сначала коричневых, а потом черных, почти обугленных. По жесту Гефеста мы прекращаем огонь. Он рисует на доске круг.

– У планеты есть кожа, это ее кора. Магма – ее кровь, она циркулирует, разгоняемая горящим сердцем планеты. Требуется достигнуть внутреннего и внешнего равновесия.

«Гомеостаз», – пишет он на доске.

– Кора чувствительна и тонка, она отвечает за равновесие между тем, что внутри планеты, и тем, что снаружи. Поверхность должна быть плотной, но не слишком, иначе планету сожмет, и внутреннее давление приведет к вулканическим взрывам. Хорошенько запомните про прочную, но эластичную кожу.

Он жестом приказывает нам продолжать.

Мы возобновляем массированный обстрел – обжарку «Земли‐17». Она раздувается, дымится, припухает здесь и там, на ней полыхает, оставляя кровавые борозды, красная магма.

– В котлах раскаленных вулканов вы выплавите теперь первую стадию материи – минералы.

Бог-учитель велит нам так отрегулировать анхи, чтобы стали видны атомы. Наши линзы превращаются в микроскопы. В топке хаотической поверхности возникают отдельные ядра и электроны. Луны вдали от своей планеты, планеты вдали от своего солнца.

Гефест продолжает урок:

– В изначальном котле все элементы разъединены. Ваша задача – гармонично собрать три первичные силы: отрицательный электрон, нейтральный нейтрон и положительный протон, чтобы составить первую фундаментальную архитектуру, атом. Учтите, мало соединить составные части, важно еще правильно их расположить. Каждый электрон должен находиться на подходящей орбите, иначе он отсоединится. Если наблюдать за материей вокруг нас в сильные микроскопы, то можно убедиться, что она состоит, в основном, из пустоты. Эффект материи создается колебанием этих частиц. Что ж, перейдем к первому упражнению: создание водорода. Для этого простого атома достаточно ядра и электрона.

Водород – первое наше творение из ничего. Мы без особого труда добиваемся успеха.

Переходим к гелию. Два электрона и протон.

Опять без проблем. Теперь Гефест предлагает нам дать волю нашим творческим способностям.

– Создайте свой атом, агломерируйте его с другими такими же атомами по принципу кирпичной кладки, так у вас получатся молекулы, а потом вещество. Старайтесь на трех уровнях: атом, молекула, вещество. Возведите самый прекрасный собор из атомов, на который вы способны! Я выберу три лучших.

Я пробую разные комбинации электронов, ядер и атомов, выделившихся в топке планеты, прежде чем выработать метод и получить прозрачный камень. Я шлифую его, убирая атом здесь, атом там, увеличиваю размер ядра, добавляю атомы на нескольких орбитах, кое-какие перемещаю. Несколько часов работы – и я доволен своим «пенсонитом», кристаллом цвета индиго.

Время вышло. Гефест прерывает наш практикум и предлагает изучить результаты соучеников. У Рауля получился раулит, прозрачный зеленый камень, похожий на изумруд, у Эдмонда – эдмондит, перламутрово-белый, с розовым отливом. Мэрилин показывает монроит, золотисто-белый камешек, похожий на пирит, Фредди – серебристый мейерит с голубым отливом.

Бог-кузнец перемещается за нашими спинами при помощи своих женщин-роботов, изучает работу каждого, качает головой, спрашивает, как кого зовут, делает пометки в списке и возвращается за свой стол. Лучше всех, объявляет он, сработала Сара Бернар, сделавшая сараит. Он поднимает камень в форме звезды, весь в золотистых песчинках, с сиренево-желтым отсветом. Изделие смахивает на морского ежа, и я поражен, как она умудрилась так расположить атомы, чтобы вышла подобная форма. Для меня призма или кристалл – уже достижение, а уж звезда…

– Поаплодируем победительнице, – предлагает мастер-ювелир. – Сегодня лучшая – она.

Я ничего не смыслю в науке о драгоценных камнях, но понимаю, что Сара Бернар смогла заставить свой камень в форме звезды сиять, как звездная галактика.

– Я всегда обожала драгоценности, – признается она.

Женщина-робот водружает на голову победительницы золотой лавровый венок. Гефест кладет конец восхвалениям и предупреждает, что правила требуют отсеять самого плохого ученика или нескольких худших.

– Кристиан Пулиньен, вы потерпели неудачу.

У бедняги получилось нечто вроде атома урана с сотней электронов на орбите вокруг ядра. Такая молекула крайне нестабильна. В ней столько электронов и она до того неуравновешенна, что могла бы послужить топливом для атомной бомбы.

– Вы показали себя самым неуклюжим из учеников. Вы исключаетесь.

Кристиан Пулиньен пытается возражать:

– Будь у меня больше времени, я бы стабилизировал свою атомную архитектуру и… Не понимаю, я совсем было… – Он поворачивается к нам. – Не бросайте меня, не видите, что ли, что с вами будет то же самое?

Появляется кентавр и сгребает беднягу в охапку. Никто из нас не реагирует. Химера уносит Кристиана Пулиньена, мы перестаем слышать его возмущенные крики. Как ни странно, этот инцидент ничуть меня не взволновал.

– Вычитаем еще одного, остаток – 139, – шепчет Рауль.

Гефест возвращается к «Земле‐17» и внимательно разглядывает через линзу своего анха ее поверхность. Потом достает свой «монокль», возится с молнией своего анха и объявляет:

– Теперь разнообразие минералов на этой планете позволяет ей стабилизироваться.

Он вынимает из ящика в подставке часы Кроноса, по-прежнему показывающие 2222 год, и нажимает на какую-то кнопку. Цифры крутятся, пока на циферблате не появляется год 0000.

– Перед нами новый мир, – провозглашает бог-кузнец и пишет на доске: ЗЕМЛЯ‐18.

Он слегка подогревает поверхность своим анхом, приводя в твердое состояние верхний слой, кое-где присыпает его солью.

Я с болью в сердце наблюдал за гибелью «Земли‐17», уничтоженной потопом и льдом, а теперь, при рождении «Земли‐18», испытываю прилив надежды. Она похожа на шоколадное пирожное – горячее, только из духовки. На коричневый хрустящий шарик.