Я тогда жил, чтобы досмотреть все тринадцать сезонов сериала про Пуаро с Дэвидом Суше[13]. Не то чтобы я планировал скончаться сразу после финальной серии. Я вообще ничего не планировал, просто каждое утро, проснувшись, уныло думал: «Ну и зачем», – а потом вспоминал, что только добрался до второго сезона… до третьего, до шестого. Но всё равно до хрена впереди. И становилось полегче. В таких случаях обычно говорят: «сейчас смешно вспоминать», – но мне не смешно. И вряд ли когда-нибудь будет. Нет ничего смешного в том, что у тебя не осталось ни смысла, ни радости, ни надежды на их обретение, но ты находишь опору, чтобы ночь простоять и день продержаться, и какая разница, что именно стало опорой. Пусть даже и сериал.

Весной я уволился из солидной айти-корпорации, бросил шикарное место с отличной зарплатой; тут, наверное, следует исполнить популярную арию про выгорание, но проблема не в том, что я так уж сильно устал. Просто в какой-то момент я внезапно, с тошнотворно пронзительной ясностью осознал, что, выполняя свою работу, делаю человеческий мир ещё хуже; это только кажется, что хуже давно уже некуда, на самом деле всегда есть куда. Не то чтобы у меня были иллюзии, будто моё участие столь значительно, что стоит уйти с работы, и человечеству резко начнёт легчать. Но я надеялся, что полегчает хотя бы мне самому, а там разберёмся. Ну или не разберёмся. В любом случае для начала надо выскочить из чёртова колеса. А я как раз мог себе это позволить. Квартира своя, родители с братом уже много лет в Израиле, ни жены, ни детей, только кот, сбережений, по самым пессимистическим расчётам, нам с котом должно было хватить на пару лет сносной жизни, а там как пойдёт.

Отдых не пошёл мне на пользу. То есть организму действительно стало получше без ранних подъёмов, регулярных рабочих авралов и перекусов чёрт знает чем на бегу. Но организм – это не весь человек. А у всего человека появилось время подумать, не отвлекаясь на суету.

Я не блестящий мыслитель, зато очень честный, по крайней мере с собой. И, в общем, давно заметил, что жизнь становится хуже – не у меня одного, а у всех вокруг. Постепенно, почти незаметно, шаг за шагом, ложь за ложью, запрет за запретом человеческий мир превращают в тюрьму. В таких случаях говорят: «А когда все опомнятся, будет поздно», – но, по-моему, поздно уже сейчас. И никто никогда не опомнится, люди умеют смиряться и привыкать, если отнимать у них не всё сразу, а понемножку и в мелочах иногда уступать. Мне однажды знакомый рассказывал про китайский способ готовить рыбу: её варят так медленно, что рыба не замечает собственной смерти, и ещё разевает рот, когда её начинают есть. Я чуть не грохнулся в обморок, пока его слушал, впервые в жизни мне стало физически плохо от чьих-то слов, которые даже необязательно правда. В смысле про китайский рецепт знакомый, возможно, выдумал, я не стал проверять. Всё равно метафора точная: нас уже сварили и прямо сейчас едят.

До увольнения думать про всю эту хрень мне было некогда, не хватало внимания, да и физических сил. Наверное, это и есть настоящее объяснение нашей общей покорности, с которой мы, вполне неплохие, неглупые люди, бредём куда скажут, делаем что положено, сдаём позицию за позицией, самих себя и детей, у кого они есть. Мы слишком зашуганы и замотаны, чтобы бороться за остатки собственного достоинства, да просто за нормальную жизнь. Несёмся в общем потоке, хотя вполне понимаем, что не в океан, а в канализацию – вот что у нас впереди.

В те дни я часто вспоминал друга юности Римаса, который увлекался мистикой, пробовал всё, о чём хотя бы краем уха услышал, от Кастанеды до йоги, а умер, как последний дурак, совсем молодым. Ну, то есть это я раньше, горюя по Римасу, в сердцах говорил: «как дурак», – а теперь почти поневоле думал: молодец он, правильно угадал. Умер молодым и весёлым, заранее спрыгнул с поезда, идущего в тошнотворное никуда.

На самом деле это не так уж важно и не особенно интересно; таких как я, разочарованных, всё понимающих, но бессильных – примерно каждый второй. Просто объясняю, почему у меня, вполне здорового взрослого человека, вдруг появился досуг и стабильно унылое настроение, а единственной радостью оказались фильмы про Пуаро. Хотя всё-таки не единственной. Кот тоже считается, свинство о нём забывать. Да и какие бы мрачные мысли ни лезли мне в голову ежедневно, прямо с утра, жизнь всё равно мне нравилась. Понятно, что смысла в ней нет, но сам процесс довольно приятный: просыпаться за час до полудня, гладить кота, пить кофе, грызть горячий поджаристый тост, стоять под душем, курить на кухне, гулять часами по городу. Я тогда очень много гулял. Сначала скорей от растерянности – надо было куда-то себя девать. Куча свободного времени и никаких грандиозных идей или хотя бы просто желаний. Раньше вроде бы были; я сам не заметил, куда они подевались, когда, почему прошли. Я больше не мечтал всерьёз заняться наукой, научиться танцевать линди-хоп и играть на гитаре, влюбиться, как в юности, совершить кругосветное путешествие, написать великую книгу – или чего там ещё нормальные люди обычно хотят.

К тому же я обнаружил, что одинок. Неприятное было открытие. Пока мы с коллегами почти ежедневно вместе обедали и ходили по пятницам в бар, я своего одиночества как-то не замечал. А оказалось, мои друзья давным-давно разъехались по всему свету, и женщин у меня к тому времени уже года четыре не было, я почти забыл, откуда они вообще берутся, с чего следует начинать. Но плохо было даже не это, а то, что мне уже не хотелось ни старых друзей, ни новых, ни женщин. Мне было заранее с ними неинтересно. И как-то нечего им сказать.

Месяца полтора я просто сидел дома и в соцсетях. Это мне не понравилось. А ещё больше мне не понравился депрессивный щекастый хмырь, который смотрел из зеркала вместо меня. Несколько пробных занятий в спортзале показали, что от интенсивных физических упражнений только обостряются злость и тоска. Поэтому я решил просто гулять в любую погоду, каждый день проходить как минимум пять километров, чтобы не разжиреть и особо не раскисать.

Поначалу требовалось изрядное волевое усилие, чтобы выгнать себя из дома, а потом, пройдя пару кварталов, не повернуть назад. Но я быстро втянулся. То есть не просто привык и смирился с новой рутиной – мне внезапно понравилось подолгу гулять. Раньше, когда другие хвалили наш город, я пожимал плечами: ну может быть, дело вкуса, лично я бы лучше жил в Барселоне, если бы мог выбирать. А оказалось, город правда красивый. И очень зелёный. В центре полным-полно скверов, частный сектор натурально утопает в садах, а в уродливых, когда проезжаешь через них на автобусе, спальных районах почти каждый двор как маленький парк. Так что мои ежедневные пять километров быстро превратились в семь, восемь, десять, а потом я просто перестал их считать.

С этих прогулок я возвращался домой не то чтобы бодрым и радостным, но усталость была приятной, и ужинал я почти с таким же аппетитом, как кот. А потом мы с ним устраивались на диване и смотрели какое-нибудь кино. Вот примерно тогда я наткнулся на Ютубе на полное собрание всех сезонов сериала про Пуаро. Остальные фильмы и книги меня тогда совершенно не трогали, а Пуаро почему-то отлично зашёл. С ним я обрёл что-то вроде душевного равновесия, разрешил себе жить, как живётся, пока сериал не закончится. А там что-нибудь да случится. Или ишак с падишахом сдохнут, или грянет такой Рагнарёк, что отпадут все вопросы, кроме соли, спичек и кошачьих консервов; впрочем, последними я на всякий случай запасся впрок.

Фильмы про Пуаро интересно на меня повлияли. Нет, вокруг не началась эпидемия преступлений и я не научился за пятьдесят минут экранного времени находить ответ на любую загадку. Но я стал гораздо наблюдательнее. Прежде не обращал внимания, что вокруг происходит, а теперь почти невольно всё подмечал. Ладно, допустим, не всё. Но многое. На улицах и во дворах. Бродить по чужим дворам мне тогда очень нравилось. Иногда они становились натурально машиной времени, всё как раньше: клумбы и яблони, бельё на верёвках, дети играют в салки и крутятся на турниках. Это мне особенно нравилось – что дети до сих пор гуляют без взрослых, как в старые времена. Думал, так уже не бывает, а оказалось, бывает. Жизнь торжествует над так называемой безопасностью хотя бы в отдельно взятых дворах.

Если бы не влияние Пуаро, я вряд ли обратил бы внимание на группу детей в большом проходном дворе. А тут замедлил шаг, пригляделся, подумал – чем-то странным они занимаются… А, уже понял! Не странным. Мы в детстве тоже строили так называемый штаб – убежище из всего, что подвернулось под руку на ближайшей помойке: ящиков, палок, картона, покрышек, старых стульев, клеёнки, кусков черепицы. Самое главное, чтобы в постройку можно было забраться и всем вместе там посидеть, в идеале – со стащенной у отца сигаретой, одной на всех. Только мы всегда затевали строительство штаба в укромном месте, а эти – на поляне прямо в цено92

тре двора. Подумал: наверное, у этого поколения меньше тайн от родителей. Даже не знаю, завидно мне или нет.

Я старался максимально разнообразить свои маршруты, чтобы не надоело гулять. Это стало бы катастрофой, я пока не придумал, чем ещё можно себя занять. Поэтому я всегда возвращался домой каким-нибудь новым путём, иногда перелезая заборы и вскрывая замки на чужих калитках перочинным ножом. Но в тот день нарочно снова пошёл через двор, где дети затеяли стройку. Хотел посмотреть, что у них получилось, а может быть, даже залезть туда покурить. Никогда не идеализировал своё детство и уж точно не мечтал ещё раз его пережить, но в последнее время часто думал, что было бы круто вернуть – не тогдашние обстоятельства, не родительскую опеку, не якобы беззаботную подневольную школьную жизнь, а непрошибаемо жизнерадостного себя.

Было ещё не поздно, примерно половина десятого, сумерки. Но во дворе никого. Не понимаю, зачем сидеть по домам летним вечером, но дело хозяйское, а мне повезло. В смысле никто не помешал несколько раз обойти удивительное сооружение, внимательно его разглядеть и заключить, что оно похоже не на шалаш, а на лодку. Или даже корабль. Теоретически туда можно было залезть, посидеть на условной палубе, но я поборол искушение: дети старались, строили, нечестно было бы одним неосторожным движением всё поломать.

Это, наверное, был первый раз, когда я вернулся с прогулки не просто в сносном, а в приподнятом настроении. Как будто не какие-то посторонние дети, а я сам построил корабль. Причём не из коробок и ящиков, а настоящий парусник. Хотя понятия не имею, как бы я стал разбираться в его парусах и снастях. Впрочем, в воображаемых парусах разбираться необязательно, о них достаточно просто мечтать.

На следующий день я не пошёл во двор с кораблём, хотя меня туда тянуло магнитом. Но житейский опыт подсказывал, что дворники или сами жильцы уже разобрали детский корабль и унесли на помойку, чтобы не портил им вид, не пачкал полотенца и простыни, не мешал парковать автомобили на клумбах – короче, причина всегда найдётся, было бы желание всё вокруг крушить и ломать. Предположения не особо портили мне настроение, они же не факты, а всего лишь мои мрачные мысли. Но я не хотел убеждаться, что прав.

Три дня я обходил тот двор стороной, а на четвёртый не выдержал и пошёл проверить, как дела у детского корабля. Подумал, что даже если от него ничего не осталось, это уже не очень обидно. Можно верить, будто корабль простоял во дворе целых четыре дня. А потом, например, дети сами его разобрали и куда-нибудь утащили, потому что им надоело играть на глазах у взрослых, решили забраться в укромное место и построить там новый штаб.

Мог бы не сочинять заранее утешения. Корабль был на месте. Причём за это время он стал действительно похож на корабль. Точнее, на сюрреалистический макет корабля или театральную декорацию; наверное, правильно будет сказать арт-объект. Красивая получилась штука. И с виду довольно прочная. Будь сейчас темно и безлюдно, я бы точно туда залез. Я удивился: вроде дети, строившие корабль, выглядели младшими школьниками, как им удалось? Видимо, на каком-то этапе в дело вмешались взрослые. Чьи-то родители. Им понравилось, как получается, и они помогли.

В сумерках, на обратной дороге, я туда, конечно, вернулся. И увидел, что на условной палубе сидят несколько человек. Близко не подходил, чтобы их не смущать, но заметил, что сидящие разных размеров. В смысле там были и дети, и взрослые. Ближе всего ко мне сидели бородатый мужчина в камуфляжной футболке и девочка с пышными волосами, в синем летнем пальто.

Теперь у моих ежедневных прогулок появилась дополнительная цель: смотреть на корабль. Я таскался в тот двор, как любитель искусства на выставку. Обходил корабль со всех сторон, особо не приближаясь, чтобы не пугать играющих там детей. Поражался, как умело и остроумно строители соединили доски, ящики, обломки мебели и ещё какое-то старое барахло. На условном носу возвышалось трюмо с целыми, только помутневшими от времени зеркалами. Оно меня завораживало своей неуместностью. Выдающееся трюмо!

Удивительно, что я этот корабль долго не фотографировал, хотя обычно, увидев на улице что-нибудь интересное, сразу хватаюсь за телефон. А тут как-то даже в голову не приходило. Только через пару недель опомнился, сделал несколько снимков. Собирался их разослать всем знакомым – смотрите, чего! Но дома передумал и стёр. Во-первых, фотографии получились ужасные. На них мой прекрасный корабль выглядел просто кучей дурацкого мусора, вообще непонятно, в чём соль. А во-вторых, кому посылать эти фото? Старым друзьям, которых вечность не видел? Женщинам, чьи имена я давным-давно позабыл? Родителям, брату? Бывшим коллегам? Ну и зачем это им. В лучшем случае ухмыльнутся, пожмут плечами, а скорей всего, даже не станут смотреть.

Время шло, корабль неизменно поднимал моё настроение своим фантастическим видом и ещё более фантастическим фактом, что он по-прежнему цел. Однажды мне показалось, что его ломают подростки, старшие школьники, с виду типичное дворовое хулиганьё. Я подошёл поближе, не представляя, что буду делать, если слова не помогут, всё-таки их аж четверо, а я не особо грозный боец. И тут наконец увидел, что они не ломают, а ремонтируют, устраняют какой-то косяк. Спросил, не нужна ли помощь; им не хватало досок, и я отвёл мальчишек на соседнюю улицу, где по дороге заметил возле мусорных баков частично разобранный кухонный шкаф. Помог им снять дверцы, вытащить полки и дальше пошёл гулять. Был страшно доволен, что хоть немного, а поучаствовал в строительстве корабля.

Остаток дня я провёл с несвойственным мне душевным подъёмом и удивительным ощущением, что из-за этих подростков и старого шкафа у меня, у всех нас появился шанс на хорошую жизнь. Никакой логики в этом не было; ну так я же не думал, а чувствовал. Мои маленькие серые клеточки ушли на обеденный перерыв.

Я так часто навещал двор с кораблём, что изучил его лучше, чем собственный. Четырёхэтажный кирпичный дом, три подъезда, маленький палисадник с цветными ромашками, как мы называли их в детстве; что они на самом деле космеи, я совсем недавно узнал. Жёлтый дом, три этажа, всего два подъезда, старые деревянные двери, в левой выломана доска. Длинная безликая панельная пятиэтажка ограждала двор от шумной улицы, как крепостная стена. В одном из окон первого этажа на подоконнике стояли старомодные африканские статуэтки, в другом регулярно появлялась приметная, белая с чёрным ухом и носом, морда кота. Всюду кусты сирени, в мае, наверное, запах ножом можно резать, но теперь она уже отцвела. Возле подъездов самодельные лавки, но на них при мне никто никогда не сидел. В дальнем углу двора за бельевыми верёвками укрывался большой ветхий стол на радость любителям пива, шашек и домино, но и там всегда было пусто; я решил, что стол и скамейки были когда-то поставлены для стариков, которые уже умерли или так одряхлели, что сидят по домам. А детям нужны не лавочки, а качели; впрочем, качелей здесь не было. И вообще никаких развлечений. Ни песочницы, ни тренажёров, ни даже столба с баскетбольным кольцом. Ну зато теперь был корабль на поляне в самом центре двора, рядом с сиреневыми кустами. И никто его не убирал.

Визиты во двор с кораблём явно шли мне на пользу. В чём именно заключалась та польза, трудно вот так сразу сказать. Вроде бы ничего особенного, только камень, лежавший у меня на душе, постепенно становился почти невесомым. Но так и должно было быть. В смысле, увольняясь, я примерно на что-то такое рассчитывал, значит, сработал мой план. Однако я не мог не заметить, как стремительно вес возвращается к камню, стоит мне во время прогулки не зайти в этот двор.

Я, конечно, хотел залезть на корабль и немножко там посидеть. Но двор больше не был пустынным ни днём, ни по вечерам. На корабле то играли дети, то сидели в обнимку влюблённые, то подростки пускали по кругу вейп. А однажды вечером я увидел на палубе здоровенного мужика в спортивном костюме с крошечной кудлатой собачкой породы йоркширский терьер. Я на них долго смотрел и думал, что надо подойти поближе и познакомиться. Собака – хороший повод завязать разговор. Похвалишь, погладишь, спросишь, какая порода, признаешься: «С детства хотел собаку, но родители не разрешали, а теперь не разрешает мой кот». Слово за слово, и уже как будто приятели. Вполне можно залезть на палубу, сесть рядом и расспросить обо всём. Кто придумал построить корабль, помогали ли детям взрослые, как уговорили соседей и дворников эту красотищу не убирать. С другой стороны, не факт, что мужик мне так уж обрадуется. Может, он устаёт от людей на работе и дома, одно спасение – выйти с собакой во двор. Я всегда легко заводил знакомства, и вдруг всерьёз испугался показаться назойливым. Совсем, получается, одичал.

Пока я колебался, знакомиться стало не с кем. Никто на корабле уже не сидел. Я охренел, когда это понял. Только что были же! Своими глазами видел. Спортсмен и йоркширский терьер.

Раньше я, наверное, даже не удивился бы. Я всегда был рассеянным. Подумаешь, великое дело, не заметил, как кто-то ушёл. Но Эркюль Пуаро покончил с моей рассеянностью. Он меня перевоспитал. К тому моменту я уже как раз перестал поражаться, сколько всего теперь замечаю, успел привыкнуть к новому наблюдательному себе. И вдруг проглядел, как здоровенный мужик слезал с корабля. Или он просто спрыгнул? Ну разве что. Быстро, легко, беззвучно, с дальней от меня стороны. А потом спортсмена с собакой заслонили кусты, поэтому я не заметил, как они шли к подъезду. «Наверное, как-нибудь так и было», – неуверенно думал я.

Это рассказывать долго, а на самом деле моё замешательство продолжалось всего пару секунд. А потом я выбросил из головы спортсмена с йоркширским терьером и пошёл домой к Пуаро и коту. Правда, перед сном я снова об этом вспомнил, долго ворочался с боку на бок, прикидывая как они так хитро ушли. И наутро, проснувшись, первым делом подумал: всё-таки интересно, куда подевался мужик с собакой. Как же я их упустил?

Не могу сказать, что я устроил вот прямо настоящую слежку за кораблём и людьми, которые там сидят. Но стал ещё внимательнее присматриваться. Чтобы точно-точно заметить, если кто-то снова исчезнет с корабля прямо у меня на глазах. Не то чтобы я на это всерьёз надеялся, но мало ли. В конце концов, надо же как-то себя развлекать.

Какое-то время от моих наблюдений не было толку. Ну то есть как не было. Был. Просто не такого рода, как я надеялся. Я подолгу смотрел, как дети и взрослые приходят посидеть на своём корабле. Никто у меня на глазах не исчез бесследно. Но я с ними, можно сказать, познакомился. В смысле многих запомнил и даже чуть-чуть изучил.

Они меня тоже заметили и запомнили. Некоторые стали здороваться. Девочка с толстой короткой косой, высокий худой мужчина, одетый как модель из журнала, другой, бородатый любитель камуфляжных футболок, с виду похожий на охотника или рыбака, немолодая крупная женщина, смуглая как мулатка, с красивой стальной сединой в цыганских кудрях, рыжий мальчишка-подросток с простодушной ухмылкой и цепким суровым взглядом повидавшего жизнь старика, неразлучная пара юных влюблённых и другая пара в элегантных льняных костюмах, лет сорока – вот эти всегда кивали мне, как соседу; уверен, они и считали меня новым соседом, а что ещё можно подумать о человеке, которого почти каждый день встречаешь в своём дворе. Но, кстати, того спортсмена с йоркширским терьером я там больше ни разу не видел. То ли они мне примерещились, то ли просто жили в другом месте, а сюда заходили от случая к случаю, как и я сам.

Удивительно, что мне так долго не приходило в голову прийти в этот двор поздно ночью, когда все точно спят. Залезть наконец на корабль и сидеть там – да хоть до рассвета, не опасаясь показаться назойливым и всем помешать. Но на самом деле не так уж и удивительно: просто я никогда не гулял по ночам. Хотя не боялся ни темноты, ни хулиганов-бандитов и поздно ложился спать. И утром мне на работу не надо. И вообще никуда. Но я привык считать, что ночью никто не гуляет, это бессмысленно, так не положено, ночь – это время, когда все сидят по домам.

Даже не знаю, когда и откуда у меня появилось такое нелепое убеждение. В юности его точно не было, тогда я часто гулял по ночам. Но, кстати, только с друзьями и девушками, никогда не один. Видимо, в этом дело: у меня не было опыта одиноких ночных прогулок, когда не просто возвращаешься за полночь, засидевшись в гостях, а встаёшь, одеваешься и выходишь из дома, например, в половине второго ночи. И прёшься непонятно зачем неизвестно куда.

Хотя, конечно, понятно, известно: я хотел посидеть на палубе корабля. Который стоял на поляне в получасе неспешной ходьбы от дома, в большом проходном дворе. Казалось бы, чего проще. А нет. Это, наверное, очень наглядная иллюстрация того, как нелепые, не нами выбранные убеждения запирают нас в дополнительной внутренней тесной и душной тюрьме. Но кому от этого легче. В смысле от наглядности иллюстрации. Лично мне – точно нет.

И тут меня снова выручил Пуаро, вернее, создатели сериала. Я как раз начал смотреть девятый сезон. Без Гастингса и мисс Лемон, с преувеличенно драматической музыкой он стал неуютным и мрачным, испортил мне настроение и прогнал сон. Чтобы окончательно не впасть в уныние, я стал думать о своём фантастическом корабле. И вот тогда меня наконец осенило: надо прямо сейчас пойти на него посмотреть. Это было так просто, что я рассмеялся. И стал одеваться. В смысле сменил домашние шорты на не очень домашние. Кот смотрел на меня, как на конченого придурка – хорошо же сидели, куда подорвался? – но я ему всё объяснил.

Когда я вышел из дома в благоуханную летнюю ночь, я ощутил – наверное, счастье. На привычное счастье, которое мне прежде доводилось испытывать, совсем не похоже, но я совершенно уверен, это было оно. Иначе почему я не шёл, а бежал вприпрыжку, просто от избытка энергии, а не потому что куда-то спешил. И улыбался от уха до уха, хотя только что Пуаро испортил мне вечер. То есть не сам Пуаро, а сценаристы и режиссёры. Да и ладно, чёрт с ним. Это совершенно неважно. Важно, что лето, август, ночь, почти полнолуние, я иду по пустому проспекту, прямо сейчас я свободен от себя и судьбы, как будто только что умер, но при этом всё ещё жив.

До проходного двора с кораблём я добрался мгновенно. По крайней мере, мне так показалось – вроде бы только вышел из дома, а уже – хлоп! – и там. Я даже подумал, что ночью, когда люди спят, расстояния изменяются или время течёт иначе, законы физики напиваются в баре и устраивают бардак.

На палубе корабля оказалось гораздо просторней, чем представлялось со стороны. И совершенно сухо, хотя вечером, как раз когда я возвращался домой с прогулки, прошёл короткий, но сильный дождь. Там были даже скамейки – две кое-как закреплённые между бортами доски, я недоверчиво их осмотрел и ощупал – ну, вроде довольно прочные. И, как ни странно, вполне удобно сидеть.

Я отлично устроился: спиной к крепостной стене – панельке, лицом к носовому трюмо. Мне нравилось невнятное отражение в помутневшем от времени зеркале, совершенно на меня не похожее. Из-за него казалось, я тут не один, а с другом, которому можно рассказать всё на свете. А можно помолчать обо всём.

И закурили мы одновременно – почти. Отражение повторяло мои движения, как ему и положено, но не мгновенно, а с задержкой, мне показалось, секунды на полторы. Но так много – думаю, вряд ли. Всё-таки я чересчур впечатлительный, умею делать из мухи слона. Но могу поклясться, что небольшая задержка точно была.

– Привет, – сказал я вслух отражению. – Как же я тебе рад. Извини, что не взял с собой выпить. Даже не вспомнил, что дома есть ром и виски. Ещё весной покупал. Так и стоят с тех пор. Не пригодились. Надо же, сам не заметил, как завязал.

И сам за него ответил чужим, нарочито притворным голосом, как дети, играя, говорят за кукол или зверей:

– Не парься. Не взял, и ладно. И так хорошо сидим.

Я там долго сидел. Уходить не хотелось. Друг-отражение был приветлив и молчалив. Корабль ощутимо качался на травяных изумрудных волнах. Я был счастлив и сильно устал. Ну всё-таки три часа ночи. Или четыре. Обычно в это время я уже сплю. Я зевал и лениво думал, что надо слезать с корабля и идти домой, хорошего понемножку. То есть нет, пусть хорошего будет много, просто необязательно брать всё сразу. Завтра ночью опять приду.

Но эти мысли ничего не меняли. Не становились руководством к действию. Они просто звучали как фон, как тихая музыка в плеере или неинтересный чужой разговор. Они не имели значения. Вообще ничего не имело значения, пока я сидел на условной палубе условного корабля. Разве что кот, но за него я был совершенно спокоен. Что ему сделается, если пару часов поспит без меня. А потом я вернусь, это ясно. Не останусь здесь навсегда. Хотя будь моя воля, я бы, если честно, остался. Сидел бы тут вечно, зачем ещё что-то менять. Просто навсегда ничего не бывает. «Всё в мире не навсегда», – думал я, и эти мысли тоже не имели значения. Не огорчали меня. Какая разница, что когда-нибудь будет. Или чего не будет. Важно только то, что происходит сейчас. Я на самодельном корабле с лучшим другом плыву к неведомым берегам.

Потом я задремал. И это, наверное, самое странное. Я даже в удобном кресле не могу сидя спать. Я вообще с трудом засыпаю, мне для этого обязательно надо долго неподвижно лежать.

Ну или не задремал, а просто надолго закрыл глаза. А когда снова открыл, солнце стояло в зените. Но не палило, спряталось за облака. По идее я должен был подскочить, схватить телефон, выяснить время, ужаснуться и стремительно убежать. Но я не подскакивал, не ужасался, ничего не хватал, только зевал и лениво думал: ну и дела.

Похоже, охватившее меня ночью философское настроение никуда не делось, так и осталось со мной. И я сам – счастливый, ночной, беспечный – тоже остался с собой. Это было так здорово и так для меня необычно, – я же не первый год себя знал, – что я сперва долго-долго смотрел на своё отражение в мутном зеркале, а не по сторонам. Отражение сонно щурилось и приветливо улыбалось; я так и не понял, то ли это мой молчаливый вчерашний друг, то ли новый я сам.

Когда я наконец огляделся, мне сперва показалось, что двор выглядит как обычно: трёхэтажный зелёный дом, пятиэтажный оранжевый, аккуратные белые двери, витражные окна подъездов, чуть поодаль качели, сирень, как всегда в конце лета, расцвела второй раз, крупный мужчина выгуливает собачку, он переехал недавно, но я уже знаю, что его зовут Вацлав; вроде бы он поляк. Дед Рувим, Алевтина и Мантас режут арбуз за общим столом в самом дальнем конце двора. Я успел помахать им рукой, а потом уже вспомнил, что на самом деле этих людей не знаю, тем более по именам. И дома здесь раньше были совсем другие, и сирень давно отцвела; ай, да на самом деле, неважно. Пусть будет как есть, мне всё нравится. Плохо только, что я оставил дома кота.

Вспомнив про кота, я как будто снова проснулся. Вздрогнул, открыл глаза. На этот раз было почти темно, на небе появились первые светлые полосы. Значит, ещё нет пяти утра. «Вот это больше похоже на правду», – подумал я. Осторожно ощупал себя, как ощупывают карманы, проверяя, всё ли на месте. И с облегчением понял, что я у себя остался. Старый добрый новый беспечный и беспечальный пассажир прекрасного корабля. Не особенно бодрый, но эта проблема легко решается – несколькими часами нормального сна.

До дома я добрался почти так же быстро, как перед этим пришёл сюда. Словно законы физики только-только вышли из бара, где буянили ночью, и ещё не успели навести порядок в делах. Упал на кровать и уснул мгновенно, счастливым, под изумлённым взглядом кота. И проснулся таким же счастливым. Хотя вряд ли «счастливый» – удачное определение. Счастье все представляют по-разному и чего только этим словом ни называют. Просто тем утром (в полдень) я так себя чувствовал, словно не сходил с корабля.

Я сказал коту:

– Ты у нас переноску не любишь. А на руках согласишься гулять? Если надену куртку и суну тебя за пазуху, вырываться не будешь? Выдержишь полчаса?

Если бы коты умели пожимать плечами, он бы ими сейчас пожал. Типа – ладно, надо так надо. Он у меня балбес, но самые важные вещи с полуслова всегда понимал.