Во-первых, во дворе сидела Та Самая белая кошка. Причём не в траве, не на лавке, а на ветхом садовом столе, когда-то расчерченном шахматными клетками, теперь уже выцветшими, практически неразличимыми, в шахматы тут давным-давно никто не играл. Белая, без единого пятнышка, крупная гладкая кошка сидела в центре бледно-шахматного поля с таким самодовольным видом, словно была проглотившим все остальные фигуры ферзём.

Белая кошка была не чья-то домашняя, не общая дворовая, вообще не здешняя. Из какого-то другого двора. Большинство соседей вообще никогда её не видели, Гелена поначалу всех расспрашивала: «Откуда сбежала? Кто выпустил? Чей это зверь?» Только дед Серёжа из четвёртой квартиры, которого Гелена почему-то считала тайным сумрачным алкоголиком, хотя пьяным ни разу не видела, а перегар унюхала всего дважды за почти восемь лет жизни в этом дворе, сразу понял, о ком речь, кивнул: «Хороша, да не наша, кто её знает, откуда, на то и кошка – ходит, где вздумается, гуляет сама по себе».

Гелена тогда не удивилась цитате из Киплинга в устах работяги-пенсионера, предположительно тихого алкаша, подумала: «Начитанное поколение». С такой внутренней интонацией, с какой обычно говорят про «потерянное». Что, собственно, тоже правда. Ну так все по большому счёту потерянные. Но начитаться под завязку мировой классики в процессе утраты себя успели не все. Даже среди её ровесников таких было мало: к тому времени как они стали подростками, появились развлечения поинтересней книг.

Не то чтобы Гелена всерьёз считала белую кошку каким-то специально для неё придуманным добрым знаком. Так далеко она пока не зашла. Хотя, может, уже и зашла, раз, встретив её во дворе, отправилась не на рынок, куда собиралась, а в сторону набережной. Какой вообще может быть рынок, когда такие дела.

Во-вторых, в кофейне Маркуса за стойкой стоял сам Маркус, а не одна из девчонок-помощниц, которые менялись быстрее, чем Гелена успевала запомнить их лица и выучить имена. Когда-то Маркус работал в кофейне один, шесть дней в неделю, с десяти до семи. Весь карантин продержался, не закрывал кофейню, Гелена тогда за него болела, азартно и бескорыстно, как за местный футбольный клуб. Маркус выстоял, победил обстоятельства, его дела пошли в гору, он нанял девчонок и теперь появлялся в своей кофейне так редко, что стал хорошей приметой: уж если Маркус за стойкой, день удался. Гелена редко пила кофе в городе: дома вкусней и дешевле примерно раз в десять. Но к Маркусу, когда заставала его на месте, заходила всегда.

Вместо приветствия Маркус поставил на стойку миску с белой смородиной: «Угощайтесь, у мамы в саду собрал». Сказал, наливая ей кофе: «Фильтр сегодня из вашей любимой Кении», а Гелена умилилась – надо же, помнит. Хотя я с весны у него не была.

Запивая смородину кофе, она рассказала Маркусу, как в детстве, года в четыре, решила сделать пирог. Стащила на кухне батон, ободрала корку, размяла мякиш, как пластилин, расплющила в большую лепёшку, на неё положила смородину, правда, не белую, красную, кое-как залепила края, получился огромный, страшный, кривой, кровавый от сока раздавленных ягод пирожок. Бабушка с мамой уже скривились и приготовились голосить, что она продукты испортила, но тут появился папа, сказал: «Ого, да у нас повариха выросла, давай свой пельмень сюда». Ел и нахваливал, слопал весь пирожок целиком. «Главное, – смеялась Гелена, – я эту историю вспомнила потом, когда уже выросла. Попробовала, и оказалось, папа не такой уж великий герой. Это действительно вкусно, отличное сочетание. Кисло-сладкие ягоды, мягкий белый батон». Маркус улыбался, кивал: «Спасибо за совет, я попробую». Взял с Гелены всего два евро за кофе вместо трёх, подмигнул: «Это скидка за ваш грандиозный кулинарный рецепт!» И остатки смородины высыпал из миски в салфетку, дал ей с собой. Маркус славный, но скидку обычно не делает, и ягодами угостил в первый раз. Вроде пустяк, но от этого пустяка Гелена ощутила, наверное, вдохновение. Ну или как оно называется, когда не идёшь, а натурально несёшься по улице, земли под собой не чуя, а за компанию с ней не чуя своих почти восьмидесяти килограмм, и почему-то улыбаешься так, что скулы болят, зато не болят колени, которые ныли утром, да каждый день они, сволочи, ноют, уже вторую неделю подряд. Но теперь вопрос с коленями был закрыт. Гелена по опыту знала, что не навсегда, к сожалению. Ну так ничего не навсегда.

Колени, в смысле тот факт, что они перестали болеть, тоже были доброй приметой, не хуже белой кошки и Маркуса. Даже лучше, потому что отсутствие постоянной ноющей боли прекрасно само по себе. Значит, колени, в-третьих. А в-четвёртых, пятых, шестых, бесконечных было всё остальное: солнце не жарило, а деликатно выглядывало из облаков, воздух пах морем и почему-то клевером, навстречу шёл мужчина с белым какаду на плече, с трёхэтажного дома, который уже года два на ремонте, наконец убрали защитную сетку и строительные леса, и на первом этаже открылась пекарня с верандой, со смешной яркой вывеской «Булка твоей мечты», девчонка, с виду студентка, шла навстречу, всплеснула руками: «Какая же вы красивая!» Гелена красивой себя не считала даже в юности, тридцать лет, страшную вечность назад, но, поглядев на своё отражение в окнах-витринах, внутренне согласилась: красивая. Не как женщина, а как явление. Большое, золотое, кудрявое, судя по лёгкой летящей походке, практически невесомое существо.

На самом деле это не имело значения – красивая, некрасивая. Главное, – это сейчас не умом, а всем своим невесомым весёлым телом понимала Гелена, – я есть. И всё вокруг вдруг стало такое счастливое, не только люди – весь мир. В чём это выражается, Гелена даже себе объяснить не смогла бы, не то что другим. Вроде обычное. Но необычное! Невозможно это не чувствовать, но и нельзя описать. Так бывает. Просто выходишь из дома, а мир вокруг – вот такой. И ты – вот такая. Боль уходит, Маркус дарит тебе смородину, смешной незнакомец, как будто так и положено, разгуливает с ручным какаду. И вроде бы помнишь, что бывает (и есть) иначе, но смутно, как предутренний сон, который, даже если плохой, не имеет значения. А этот, будем честны, не такой уж плохой.

И вдруг всё закончилось. Это ощущалось как внезапный перепад настроения, от беспричинной эйфории к беспричинной же тёмной тоске, на самом деле, совершенно естественный, как-то биологически обусловленный. Гелена когда-то об этом читала, но в памяти сохранился только сам факт, что не зря, получается, бабушка говорила: «Много не смейся, потом плакать будешь». Хотя всё равно, наверное, зря.

Объективно ничего плохого не случилось. Ни с самой Геленой, ни с окружающим миром. Всё нормально, как было. То есть, можно сказать, хорошо. Город на месте, над городом небо, июльское солнце выглядывает из облаков. Ветер пахнет пусть не клевером и не морем, но липовым цветом и близкой отсюда рекой. Толстый мужчина гладит собаку корги и улыбается, как мадонна, на пороге косметического салона дремлет сытый холёный кот. «Всё в порядке, ничего никуда не девалось», – говорила себе Гелена, озираясь по сторонам. А что собственное отражение больше красивым не кажется – невелика беда. Никогда не была красавицей, нечего и привыкать.

Обычно, оказавшись в счастливом мире (или просто в возвышенном настроении), Гелена успевала дойти до набережной, увидеть проплывающий мимо маршрутный кораблик, речной трамвай, чуть-чуть пожалеть, что ей никуда не надо, да и до ближайшей пассажирской пристани далеко. Но можно было просто пройтись вдоль воды в сторону Белого моста, где летом раздают ледяной лимонад всем желающим – бесплатно, за счёт староства Нового Города, кто-то из начальства вдруг так решил. Или к Зелёному, за которым площадка для танцев, можно посмотреть, как кружатся пары и топают-хлопают начинающие, послушать музыку или даже самой попробовать: там берутся учить новичков. Эту часть прогулки Гелена любила больше всего на свете, потому что вроде не спишь, а всё равно видишь сон. Про речные трамваи, которых в городе нет с девяностых, про волонтёров с лимонадом в бумажных стаканчиках, про танцы эти дурацкие, никогда не любила танцы, и вдруг теперь полюбила; ладно, на то и сон. Идёшь по набережной, видишь всё это и вроде бы даже помнишь, что так не бывает, но это сейчас неважно. Подумаешь, раньше не было, зато теперь есть. Но потом станет важно. Важнее всего на свете. Что кроме счастливого лёгкого тела, его золотых отражений в витринах, улыбок прохожих и всего остального, что можно списать на своё настроение, есть и такие отличия. Которые вроде бы факты. Ну или не факты, а морок, чёрт разберёт. Самое удивительное, что никогда не приходит в голову сфотографировать кораблик, танцы, складные столы с лимонадом, хотя в сумке лежит телефон. А если даже приходит, не побуждает к активному действию: да ну, сейчас неохота возиться, ещё успею потом.

«Если увижу кораблик, обязательно сфотографирую, – пообещала себе Гелена. – А то сколько можно гадать, мерещится – не мерещится. Правду лучше знать, чем не знать».

Но она уже знала, что фотографировать будет нечего. В таком настроении нет особого смысла идти к реке. «Чего я там не видела», – вздыхала Гелена. Но всё равно почему-то шла. Даже спустилась на набережную по специальной пологой пешеходной тропе. Огляделась и сразу пошла обратно. Шла очень быстро, почти бежала, забыв про больные колени. Болью больше, болью меньше, какая разница, наплевать.

Заплакала уже во дворе, с разбегу плюхнувшись на скамейку. Благо вокруг никого – все соседи на работе. Ну или не на работе, кто их знает, может, в отпуск уехали, главное, что во дворе не сидят.

Ревела как в детстве, взахлёб, всей собой, торопясь поскорее выплакать горе, чтобы внутри ничего не осталось. Причём сама понимала, что глупо и незачем так горевать. Беды не случилось. Случилось хорошее. Ей бы сейчас не реветь, а радоваться. И спасибо сказать. Обидно, конечно, что так ненадолго. Даже дойти до набережной не успела, не то что там погулять. Но Маркус-то был. И смородина. Смородина точно была! И, между прочим, осталась. Гелена улыбнулась сквозь слёзы, достала из кармана салфетку, развернула, ссыпала мятые ягоды на ладонь. Со слезами смородина оказалась даже вкусней, чем с батоном. Ну или ей так показалось. Но, кроме собственных ощущений, у нас и нет ничего.

– Феи тебя заморочили, Гелька, – сочувственно сказал дед Серёжа. – Я давно это понял. Ты смотри, из-за них не реви. Они это дело не любят. Чего доброго, долго теперь не покажутся. Затоскуешь без них.

Гелена от неожиданности чуть не подавилась смородиной. Не столько от смысла сказанного, сколько от того, что дед Серёжа стоит так близко. Как это он так бесшумно подкрался? Когда успел?

Дед Серёжа тем временем разложил складной рыбацкий стульчик, который везде за собой таскал. Сел напротив Гелены. Улыбнулся приветливо. Сказал:

– Чего пугаешься. Все свои.

Гелена только сейчас поняла, почему всегда, вопреки фактам, считала его алкоголиком. Дед Серёжа был странный. То ли чересчур вдохновенный, то ли помешанный. Вроде спокойный, но на морщинистом, красном от загара лице сияли подозрительно молодые, слишком яркие голубые глаза. Пьянством такую странность легче всего объяснить, хотя глаза-то как раз у пьяниц мутные и погасшие. Просто для наркомана он был недостаточно тощим и молодым.

– Какие феи? – наконец спросила Гелена.

– Обычные, – пожал плечами дед Серёжа. – Волшебные подземные жители. У нас же везде холмы. Ух они людей морочить умеют! И меня заморочили. Может, только потому я и жив. Ничего нет на свете лучше этого морока. Спасибо им.

Посмотрел внимательно на Гелену, вздохнул укоризненно:

– Ладно, может не феи. Чёрт их знает, как они правильно называются. В энциклопедиях не написано, сами не признаются, говорят, что обычные люди, а мне больше некого расспросить. Зря ты меня стесняешься. Самой же охота об этом поговорить.

– Да я не стесняюсь, – устало сказала Гелена. – Просто не понимаю вообще ни черта. С чего вы взяли? Откуда вы знаете? И вообще, феи в сказках. А мы не в сказке. Хотя…

– То-то и оно, что «хотя», – усмехнулся сосед дед Серёжа. – Хочешь, расскажу тебе свою сказку? – Не дожидаясь ответа, похлопал рукой по расчерченному столу. – Это мы с другом Лукасом его покрасили. В семьдесят каком-то – пятом? шестом? – году. Молодые были мальчишки. Не хулиганы. Как дочка моя говорит, «ботаны». Любили летом сидеть во дворе, болтать обо всём на свете и в разные игры играть. Особенно в шахматы. Но у Лукаса шахмат не было, а наши батя не разрешал во двор выносить. «Хотите, играйте в доме. Где я возьму другие, если фигуру в траве потеряете?» – и весь разговор. Батю можно понять. Ты молодая, не помнишь, а в Союзе был такой дефицит, что ничего нельзя было просто пойти и купить.

– Даже шахматы? – удивилась Гелена.

Семидесятые она и правда не помнила, в самом их конце родилась. Но почему-то была уверена, что уж что-что, а шахматы даже тогда было просто найти. Например, в «Спорттоварах». Или в каком-нибудь «Детском мире». Это же не колбаса, не сгущёнка, не джинсы, не пластинки The Beatles.

Дед Серёжа только отмахнулся. Не стал отвечать. Сказал:

– Поэтому мы покрасили стол. Вместо фигур у нас сперва были пробки и камешки, а потом Лукас фигуры из глины слепил. Красивые! У меня до сих пор хранятся ферзь, две пешки и конь. Он умел. Ух, умел! Золотые руки. Учился в художке, потом в Академию на прикладной поступил. Ну, неважно. Главное, мы за этим столом играли. Сперва на конфеты, а когда стали постарше, на пиво, чтобы был какой-то азарт.

Помолчал и добавил:

– Я лучше играл. Научился раньше, мне батя ещё до школы всё рассказал-показал. Поэтому я иногда поддавался. Чтобы Лукас тоже выигрывал, не серчал и не обижался. Вот настолько мы были друзья.

Гелена не понимала, зачем дед Серёжа ей это рассказывает. Просто потому, что любит поговорить, как все старики? Понял, что разговоры про фей ей не нравятся, и перескочил на друга и шахматы? Лишь бы не попрощалась и не ушла?

– Лукас пропал, – сказал дед Серёжа. – Без вести. В девяностые. Тёмная история, бизнес-хренизнес. Что-то он мутил с макаронами… или не макаронами? Я не вникал. Он меня звал, да я отказался. Я не умею бизнес, мне стрёмно. Проще было на стройке в Ирландии в две смены пахать. В общем, меня здесь тогда не было, не знаю, что с ним на самом деле стряслось. Говорили разное. То ли Лукаса бандиты убили, а от тела удачно избавились, то ли он от этих бандитов так хорошо удрал, что концов не нашли. Его мать за эту идею крепко держалась. До самой смерти верила, что Лукас живой. И я с ней за компанию верил. А потом в одиночку. Оказалось, не зря. Жив-здоров мой Лукас. И отлично устроился. Нам с тобой и не снилось. Я, грешным делом, страшно завидую. Но за него очень рад.

– Ну и хорошо, – заключила Гелена.

На самом деле она сомневалась, что этот Лукас действительно жив-здоров. Было бы так, приходил бы в гости к старому другу. А к деду Серёже никто не ходит, только дочка из Англии приезжает раз в год. Но это совсем гадиной надо быть, чтобы требовать фактов, спорить, доказывать одинокому старику, что на самом деле друг его юности давным-давно мёртв.

– Я тебе, Геля, знаешь что скажу? Ты за мной следи, – неожиданно заявил дед Серёжа.

– Что?! – опешила Гелена.

– Следи за мной, говорю, – повторил дед Серёжа. – Как шпион.

– Да какой из меня шпион, – невольно улыбнулась Гелена. – Я нелюбопытная. И невнимательная. Последней во всём доме узнала, когда в квартире напротив сменились жильцы. Хотя они у меня на глазах коробки таскали. И попросили до вечера не закрывать подъезд.

– А ты учись, – посоветовал дед Серёжа. – Наблюдательность развивай. Ты хоть заметила, что я стул за собой везде, как дурак, таскаю?

– Стул заметила, – подтвердила Гелена.

– Это потому что мне трудно долго ходить. А стоять – ещё хуже. Но если иногда сидеть-отдыхать, то нормально. Со стулом я куда угодно могу дойти. Медленно выйдет, но тут ничего не поделаешь. Да и некуда мне спешить.

Гелена кивнула, вложив в кивок максимальную солидарность – и с больными ногами, и с готовностью всё равно дойти куда надо, и с печальным, но освобождающим пониманием, что спешить больше некуда. Она сама сейчас поневоле привыкала так жить.

– Ты про белую кошку всё правильно понимаешь, – сказал дед Серёжа. – Если она пришла, путь, скорее всего, открыт. Но неизвестно, надолго ли. Может, только на две минуты. Кошки шустрые, за ними не уследишь. Зато я не особо шустрый. Поэтому, если увидишь, что я несусь со двора как пацан, вприпрыжку, бросив стул у подъезда, сразу давай за мной.

– Что давать? – растерялась Гелена. – А, в смысле вместе с вами идти?

– Не вместе, а следом. Как шпионка. Лучше, чтобы я тебя не заметил. Отвлекусь – и пропала прогулка. Поэтому близко не подходи. И не приставай с разговорами, пока не дойдём до реки. Да и там тоже лучше не надо. Иди развлекайся, а мне не мешай. Я туда прихожу играть с другом в шахматы. Я ему обещал.

– В шахматы с другом Лукасом? – спросила Гелена.

Дед Серёжа только пожал плечами – и так же ясно, что с ним. И пошёл к дому нарочито лёгкой походкой человека, который непобедим.