Мы влюбились в неё с первого взгляда, как только она вошла. Все, начиная с меня, хотя я не по бабам, и заканчивая Касей, Алдонкой и Райкой, хотя они на моей памяти, то есть уже лет сорок тоже всегда были по мужикам. Впрочем, в нашем возрасте это уже не особенно важно. Я говорю «в нашем», потому что мы все тут почти ровесники. Мне семьдесят шесть, я старше всех (хотя Сашки – всего на полгода), а самая младшая – Райка, ей только шестьдесят два.

Эта женщина была не то чтобы юная, хотя по сравнению с нами, конечно, девчонка, навскидку лет сорока. И объективно вряд ли красивая. Не как модель из журнала, я имею в виду. Но очаровательная – куда до неё тем моделям. Я специально выбрал именно это слово, потому что в нём корень «чар», а незнакомка выглядела как типичная фея. Ну или добрая ведьма. И рыжая, как положено ведьмам. Я прямо ощутил себя средневековым китайцем из книжки, выдуманным счастливчиком, которого навестила бессмертная фея-лиса.

В общем, рыжая женщина в пёстром летнем пальто вошла в мой бар, и мы все дружно вздохнули – от восторга и как бы от облегчения. Так вздыхают, взяв прикуп и увидев, что нужная карта пришла. Я в тот момент протирал кружку и уронил её на пол – впервые с тех пор, как открыл этот бар. Так-то о моей аккуратности можно слагать легенды, но лучше не надо: легенды получатся скучные, заранее уверен, что никто не захочет передавать их из уст в уста. Впрочем, кружка не разбилась, даже не треснула, я её потом очень тщательно осмотрел.

Незнакомка сказала нам: «Добрый вечер», – и улыбнулась, каким-то образом сразу всем. Все заулыбались в ответ, стали кивать, говорить: «Ещё какой добрый». А я опомнился, поднял кружку с пола и спросил: «Что вам налить?» Она забавно нахмурилась, развела руками: «Даже не знаю». И выглядела при этом так растерянно, словно впервые в жизни узнала, что люди ходят в бар, чтобы пить. Я решил её подбодрить, сказал: «Мы тут старые алкаши, конечно, но если хотите, могу вам просто открыть лимонад или даже кофе сварить». Сашка делано возмутился: «Сам ты старый, а мы ещё молодые, начинающие, неопытные алкаши!» Это его любимая глупая шутка, она мне давным-давно надоела, но в тот вечер Сашка почему-то снова меня рассмешил. Кася сказала гостье: «Не соглашайтесь на кофе, он у Йонки ужасный, зато у него сейчас есть новозеландское белое с потрясающим послевкусием бузины». Джо подхватил: «O-o-oh, elderberry flavor! Delicious wine!»[10] – он всегда говорит по-английски, хотя живёт здесь уже без малого десять лет. Но мы привыкли и обычно его понимаем, хотя лично я всё-таки через раз. Гитис сказал: «У этого типа в буфете припрятан сорокалетний коньяк, он редко кого-то им угощает, но вам, если захотите, я совершенно уверен, рюмку нальёт». Райка добавила: «И портвейн у него есть хороший, португальский, на какой-то распродаже добыл». Яшка напомнил: «И вермут ещё остался, который я из Испании в марте привёз». А я сказал: «Вы, самое главное, не уходите. Я вам что угодно налью». Рыжая улыбнулась, теперь уже лично мне, и я, если честно, чуть не помер на месте от счастья, хотя, казалось бы, что мне чья-то улыбка, просто движение лицевых мышц. Пообещала: «Я не уйду, у меня тут свидание».

В Самарре у неё свидание, значит. Это она молодец, хорошо цитирует, я оценил.

Собственно, я для того и назвал бар «Самаррой», чтобы шутить про свидание. В моём возрасте только этого свидания и следует с трепетом ждать. А ждать приятнее в баре – примерно такая логика была у меня, когда я открывал этот бар. Вообще, я был совершенно уверен, что разорюсь за полгода. Но решил: ладно, невелика беда. Зато это будут прекрасные полгода, мне точно понравится. Лучше мало, чем совсем ничего, никогда. Но я держусь на плаву уже почти восемь лет, ни хрена нам с «Самаррой» не делается. Спасибо постоянным клиентам. Оказалось, у меня в этом городе много приятелей; теперь, наверное, уже можно сказать друзей. Мы здорово сблизились за эти годы, я даже не ожидал.

Впрочем, я вообще ничего не ждал в этом смысле. Не думал о том, как мы все постепенно подружимся. Я просто хотел свой бар. Сперва я хотел его в юности; ну, в юности многие мечтают открыть собственный бар, а девчонки – кафе. Потом узнают про сложности этого бизнеса или просто на что-нибудь отвлекаются и выкидывают глупости из головы. И я тоже выкинул. Но мечта о баре вернулась ко мне с новой силой, когда мне было уже хорошо за шестьдесят. Ну как мечта. Скорее, ответ на вопрос, что я буду делать, когда выйду на пенсию. Хороший ответ на довольно стрёмный вопрос. Я одинок, у меня нет семьи. Это мой выбор, я ни о чём не жалею, но «не жалею» не равносильно «совсем не боюсь». Поэтому вбухать все свои сбережения в сомнительную затею было в моём случае наилучшим решением – хоть напоследок повеселюсь. Я не верил, хотя, конечно, втайне надеялся, что так долго и настолько легко, я бы даже сказал, легкомысленно продержусь.

Почти все завсегдатаи бара – мои приятели и более-менее ровесники. Плюс те, кого они привели с собой. У нас стариковский бар. А старики не самая платёжеспособная публика, с нашими пенсиями особо не разгуляешься. Я по сравнению с большинством знакомых ещё буржуй. Поэтому, собственно, и был уверен, что стремительно разорюсь. Невозможно не угостить кружкой пива или стаканом вина приятеля, которому не хватает на выпивку. Ну то есть как невозможно. Возможно! Просто это был бы уже не я.

Чего я точно не ожидал, так это что внезапно объявится Сашка, мой самый давний, ещё школьный друг. Мы целую вечность не виделись, после развала совка он уехал в Ирландию, заработал там кучу денег, женился, вырастил трёх дочерей, вышел на пенсию, а когда овдовел, вернулся в наш город; если честно, не понимаю зачем. По нашим меркам Сашка богач; по своим, впрочем, тоже: он помнит, как полжизни был босяком. Поэтому, когда я угощаю старых приятелей, за них платит Сашка. Говорит, ему приятно быть спонсором наших попоек, а для бюджета вообще не чувствительно. Так и живём. Плюс Джо, он американец, его сюда когда-то Томас привёл. Вроде богатый, но экономный, больше десятки за вечер обычно не тратит, зато помешан на астрологии, и когда происходят то ли какие-то специальные транзиты Меркурия, то ли просто счастливые лунные дни, Джо угощает всех. Ну и за девчонок всегда платит Яшка, они его бывшие жёны; есть ещё и четвёртая бывшая, Лена, но она в бар не ходит, а то бы Яшка и за неё платил.

Короче, мы все тут настолько свои, что даже в карантин не закрылись. Собирались всё той же компанией, просто дверь я держал закрытой, хочешь зайти – сперва позвони. И курим мы тут, как дома на кухне, правда, только после десяти вечера, когда с проверкой даже теоретически уже никто не может прийти. Хотя никакие проверки к нам и так не приходят, тьфу-тьфу-тьфу, чтоб не сглазить. Подозреваю, просто никому неохота лишний раз проверять заведение, где хозяин – глубокий старик. И хорошо. Равнодушие – лучшая форма благотворительности. Я признателен государству и обществу за то, что меня для них заранее, вот прямо сейчас уже как бы нет.

Я, кстати, немного боялся: а вдруг нашей гостье не понравится, что в баре накурено, и она от нас сразу уйдёт. Но рыжей явно было по барабану курение. И не менее явно у нас очень нравилось. Никогда не забуду её восторженный взгляд.

Наконец она попросила: «А налейте мне что-нибудь на свой вкус. Что бы вы сами для себя заказали, если бы здесь не работали, а случайно зашли скоротать вечерок». Я усмехнулся: «Тогда вам придётся пить мой джин-тоник. Я скучный, консервативный дед». И смешал ей коктейль, добавив несколько капель сиропа «Блю Кюрасао»; на вкус он в таком количестве практически не влияет, зато джин-тоник становится синим, как майское небо на юге. Рыжая просияла: «Ничего себе „скучный“!» – и пригубила стакан. Сказала: «Господи, как же вкусно! Знала бы, что есть на свете такие напитки, каждый день бы пила».

Вот тогда я впервые всерьёз задумался, откуда она такая взялась. Вроде взрослая женщина, неужели никогда не пила джин-тоник? Ладно, допустим, он у других барменов не синий. Но вкус-то вполне обычный, джин-тоник он джин-тоник и есть. А эта рыжая как с неба свалилась. Хотя, может, и правда с неба. Ангел же, натурально. Ангел как есть.

То ли она мои мысли читала, то ли по выражению лица поняла, что я удивился, но сказала: «Я здесь очень давно не была и, наверное, веду себя странно». А я ответил: «Это подходящее место, чтобы вести себя странно. Я сам тоже странный. И у меня странный бар».

«Странный и самый лучший на свете!» – подхватила Алдонка. Я так и сел, потому что до сих пор она мне комплиментов не говорила. И вообще до второго бокала всегда сидела с таким отстранённым лицом, как будто совершенно случайно сюда зашла. Я, если что, без претензий, сам бы с таким же лицом сидел в компании бывшего мужа, который наивно считает, что старой дружбе развод не помеха, и других его жён. Касе и Райке в этом смысле гораздо проще, они такие же легкомысленные как Яшка, до сих пор одна сатана. А Алдонка серьёзная. Я всегда удивлялся, что она вообще ко мне ходит. Скорее, конечно, просто от одиночества, чем ради бокала вина в подарок от бывшего мужа. Но что мой бар самый лучший на свете – это она меня сейчас потрясла.

Джо воскликнул: «Yes, this is a weird bar! Because of Yonka's bar, I don't want to leave this city. I'm resurrected here!»[11]

Резуректед он, надо же. Ишь.

Яшка сказал: «Если бы не твой бар, я бы уже, наверное, помер. Думал в позапрошлом году, когда в больнице лежал, – а чего я вообще за жизнь цепляюсь? Самое интересное уже давным-давно закончилось. Что у меня в жизни осталось такого, ради чего имеет смысл выздоравливать? Ай, ну да, ёшкин кот, Йонкин бар!» – и рассмеялся так беспечно и весело, словно рассказывал о пустяках, а не о том, как неделю болтался между жизнью и смертью. Я сам тогда от страха за Яшку чуть дуба не дал.

«Во-во, – поддакнул Сашка. – Я после смерти Бесси тоже не знал, зачем жить. Приехал сюда – ну, попрощаться, что ли. Посмотреть напоследок на улицы, по которым бегал мальчишкой. Но ни хрена не вышло. Какое может быть „напоследок“, когда школьный друг открыл такой классный бар. Придётся теперь ближайшие сорок лет здесь спиваться». Я возмутился: «Почему всего сорок?» Сашка объяснил на полном серьёзе: «Врачи говорят, что дольше спиваться вредно для печени. Хотя хрен их знает, может, просто пугают. Ближе к делу поймём».

Рыжая ведьма-ангел-фея-лиса слушала нас так внимательно, словно не просто слушала, а жила. Я имею в виду, любила мой бар как Алдонка, лежала с Яшкой в больнице, стояла со мной за стойкой, заходила с Сашкой с мороза, спрашивала: «Что нового?» – как герои исландских саг. Я предложил: «А может, хотите ещё джин-тоник?» – заметив, что свой она уже допила. Рыжая улыбнулась: «Даже не знаю! Очень вкусный напиток, но я от этого вашего синего цвета уже немножко пьяна». Гитис, который весь вечер молчал, хотя это на него совсем не похоже, предложил: «А хотите, я заварю вам чаю? Хорошего. Тайваньский молочный улун, как раз купил по дороге сюда». Я взял себя в руки и не стал говорить тоном великого знатока и эксперта, что молочный улун – попса. Потому что он, если честно, вкусный, как несладкая конфета ириска. Для ангела в самый раз.

Я пустил Гитиса за стойку, что тут где, он в курсе, уже много раз своим чаем нас всех угощал. А сам вышел на улицу, потому что давно хотел закурить, но не решался при гостье. У меня сигариллы хорошие, но с точки зрения некурящих страшно вонючие. Слишком крепкий табак. Всем сердцем надеюсь не дожить до того дня, когда его запретят в Европе вместе со всем остальным хорошим, что понемногу отнимают у нас. Но тогда я не думал про табак и Европу, а просто стоял у входа, прислонившись спиной к стене, курил и, наверное, плакал. Или не плакал, а только думал, что впору заплакать – то ли от счастья, то ли от горя, потому что жизнь, зараза, оказалась такая короткая и внезапно почти в финале стала так хороша. Перед тем как вернуться в бар, я на всякий случай проверил щёки – они, слава богу, не были мокрыми. Только глаза.

Когда я вошёл, Гитис уже разливал чай желающим, то есть всем. Рыжая вместе с ним стояла за стойкой, и от этого мой бар сразу стал казаться самым шикарным заведением в мире, так что я позавидовал сам себе. Она сказала, поднимая чашку, как рюмку для тоста: «Вы такие хорошие, спасибо вам! Мне говорили, что люди жить разучились и я тут никому не нужна. А оказалось, это неправда. Вы – точно не разучились. Уже ради вас есть смысл продолжаться. Удачно же я к вам зашла!»

Я подумал, что это выглядит как признание. «Жить разучились, я никому не нужна». Это что получается, не просто фея и ангел, а сама жизнь к нам зашла? На самом деле, похожа. Я бы совершенно не удивился. Если жизнь решит притвориться человеческой женщиной, она должна выглядеть именно так.

«Мне пора», – допив чай, сказала рыжая незнакомка, ангел, жизнь и фея-лиса. Я ушам своим не поверил и невольно схватился за сердце. Как, почему, куда, какое может быть «пора»?! Она обернулась ко мне, улыбнулась, пообещала: «Я ещё зайду. Обязательно. За синим коктейлем. Хотя по большому счёту я и так здесь с вами всегда». Я спросил: «А как же ваше свидание? Вы говорили…» Она перебила меня: «Так было уже свидание! С вами. Отлично всё получилось, я по уши влюблена».

Пока я пытался справиться с чувствами, которые вряд ли смогу описать, наша гостья сказала: «Я знаю, что за выпивку в баре надо платить деньгами. И заранее их припасла».

Обняла меня на прощание и стремительно вышла, оставив на стойке две купюры, подозрительно разноцветные. На одной был нарисован какой-то старомодный мужик и овечка, на другой – татуированный дикарь; я был уверен, что деньги ненастоящие, для какой-нибудь детской игры, но это совершенно неважно, я с самого начала собирался её просто так угостить. Впрочем, Сашка потом опознал австралийские доллары, десять и два. Вполне нормальная сумма, по текущему курсу почти семь евро. Но я, конечно, не понёс их менять.