Я Румина, Румина. Для рассказа это неважно, но для меня самой – да. Просто я тут совсем недавно, с прошлого время-не-времени, а новичкам, чтобы не забыть своё имя, надо почаще его повторять.

У нас тихий вечер. Это, конечно, условность, в ординаторской не бывает конкретного времени суток, мы тут, на минуточку, в космосе, можно сказать, мы сами космос и есть; с другой стороны, когда кому-то из наших хочется, чтобы был вечер, для него наступает вечер, это несложно и никому не мешает, потому что у каждого своё время суток – или вообще никакого, если ему всё равно.

Многие любят, чтобы пребывание в ординаторской ощущалось как вечер, приятный конец хорошего дня, работа почти закончена (на самом деле она никогда не закончится), а сил ещё много (это правда, сил у нас всегда много) и можно повеселиться с друзьями (так и есть: в ординаторской часто бывает весело, мы все большие друзья).

У меня (я Румина) сейчас летний вечер. И у Лотты, Марьяны и Феликса, причём у Марьяны это вечер в саду, у Лотты с Феликсом – в баре (в двух разных барах), а у меня, наверное, в парке и немножко всё-таки тоже в баре. Никогда не ходила в бары, но (а может, как раз поэтому) их очень люблю. О, поняла: мой вечер – на летней веранде бара, среди цветов и деревьев, с тихой музыкой, громким смехом за соседним столом и стаканом чего-то светлого с пузырьками, я Румина, такой компромисс. Про остальных пока точно не знаю, но, судя по общему настроению, тихий летний вечер не только у нас четверых.

Феликс с Марьяной сидят обнявшись, им совсем не мешает, что он в баре, а Марьяна в саду. Кузин сладко дремлет в кресле-качалке, он недавно брал отпуск, прожил его кошкой и теперь по кошачьей привычке дрыхнет дни-не-дни напролёт. Джим рисует что-то в своём блокноте, говорит мне: «Эй, чур не подглядывать, это просто эскиз». Анна читает (очень медленно, то и дело отрываясь от книги, потому что чтение действует на него как вино). А Мин Лань и Раддари играют в юр-кай. Это немножко похоже на длинные нарды, но кубиков много, с разным количеством граней, они иногда нормально падают на стол, катятся и останавливаются, а иногда зависают в воздухе, но только если самим захочется – игрок, по правилам, не должен на них влиять. Причём у зависших кубиков все грани считаются, если зависнет самый большой, который с двенадцатью гранями, это может быть сразу аж семьдесят восемь очков. Фишек в юр-кай тоже много, они разноцветные, каждый цвет что-то значит, и ходят ими в разные стороны, а какие там правила и как определяется победитель, я пока, если честно, толком не поняла. Юр-кай – игра из другого мира, не из того, где я раньше жила. Миров, как внезапно выяснилось, очень много, и формы жизни там разные, но всё равно она – жизнь. Я Румина, я мало про это знаю, нужно очень много время-не-времени, чтобы хоть немножко начать разбираться, как всё на самом деле устроено. Анна, когда я на него наседаю с расспросами, говорит: «Много будешь знать – скоро состаришься». Это шутка, конечно, я ни от чего не состарюсь, Анна имеет в виду, что не надо спешить.

Мы тут почти все земляки, что логично, работать легче там, где ты жил и знаешь контекст. Но иногда к нам приходят люди-не-люди из непонятных (мне, остальные вроде уже всё поняли) далёких миров – помогать и учиться чему-то такому, чего больше нигде не найдёшь. Анна их называет «стажёры», а Феликс – «иностранные специалисты», – и ржёт. И вот Раддари тоже такой стажёр. Мы очень любим Раддари, рядом с ним хорошо. То есть нам и так хорошо, а всё-таки рядом с Раддари – особенно. И по-другому. Это какое-то незнакомое, ни на что не похожее «хорошо». Он из мира (с планеты?) Та-Шенгли, там всегда ночь, а воздух смешан с водой; если я правильно понимаю, это похоже на вечный проливной дождь, от которого невозможно укрыться, потому что в домах он тоже идёт. Но они и не укрываются, для них этот дождь как воздух, не могут обойтись без него. Если внимательно посмотреть на Раддари, начинает казаться, что он сам как будто немножко течёт, потому что для Раддари даже здесь, в ординаторской, продолжается вечный дождь. Но мы от его дождя, конечно, не мокнем, это примерно как у меня сейчас летний вечер на открытой веранде бара, а все остальные рядом, я их вижу и слышу, но им не приходится сидеть в моём баре вместе со мной.

В общем, Мин Лань и Раддари играют в юр-кай, а Лотта на них смотрит и курит, Лотта любит курить. Я (Румина), кстати, тоже курю с удовольствием. И Феликс ещё. Мин Лань шутит, что в прошлой жизни мы трое были вулканами. Было бы здорово! Я бы хотела взаправду такую прошлую жизнь.

– Вызов, – говорит Анна.

Анна слышит вызовы лучше, чем мы. Даже самые тихие. Страшно подумать, сколько вызовов мы могли бы без него пропустить! Ну это понятно. Всё-таки Анна ангел. То есть там, где я раньше жила, похожих на Анну красивых крылатых людей рисуют на картинках и называют «ангелами». Но настоящих там нет. Им тамошний воздух для дыхания не подходит, потому что они дышат светом или только той частью воздуха, которая похожа на невидимый свет. Ладно, не буду вас путать, факт, что такие, как Анна, не могут там быть. Поэтому Анна не ходит на вызовы даже в самых тяжёлых случаях. У него другая задача: он немножко за нами присматривает и (если надо) руководит.

– Моя же очередь? – оживляется Лотта. Ей как раз уже надоело представлять себя летним вечером в баре и следить за чужой игрой.

– Да вроде твоя, – улыбается Анна. – И случай типичный твой. Больница, всё как ты любишь. Идёшь?

Лотта молча кивает, гасит свою сигариллу и исчезает. В смысле уходит на вызов. А мы (я Румина, Румина) остаёмся сидеть в ординаторской. В барах, садах и в космосе, тут. Впрочем, Лотта сразу же возвращается. Не потому что, к примеру, забыла шапку или вообще передумала, просто наше время-не-время не совпадает с тем временем, в котором люди живут.

– Там вообще всё отлично! – объявляет с порога Лотта и делает большие глаза. – Нормально прошла операция, болезнь не опасная, полная ерунда. Просто маленький человек один в больнице, без мамы, вокруг чужие незнакомые запахи, звуки и страшные доктора, когда дали наркоз, испугался до ужаса, решил, что это он умирает, вот и позвал. Теперь спит, счастливчик. И я вместе с ним счастливчик. Вот бы так получалось всегда!

От избытка чувств Лотта обнимает одновременно, но в каком-то смысле всё же по очереди Анну, Марьяну, Кузина и меня.

– Какое приятное пробуждение! – Кузин зевает и трёт спросонок кулаками глаза.

– Ой, прости, миленький, – смущается Лотта. – Я не знала, что ты по-настоящему спал.

– Так я и не по-настоящему, – сонно щурится Кузин. – И есть у меня ощущение, что поработать пора.

– У нас как раз новый вызов, – кивает Анна. – Тоже слышишь? Беги давай.

Кузин возвращается так же быстро, как Лотта. Сердитый и хмурый, как туча (на самом деле тучи как раз совершенно не хмурые, но о них почему-то так говорят). Вообще-то, наши редко приходят с вызовов хмурыми и сердитыми, потому что у нас лучшая в мире работа, и всё всегда получается, просто не может не получиться, всё-таки мы это мы. Но иногда бывают настолько тяжёлые случаи, что настроение портится, потому что сколько ни знай про людей и как у них жизнь устроена, а всё равно они бывают способны на такие злодейства, которые даже нас выбивают из колеи.

Кузин сразу идёт к Анне, садится рядом с ним на пол, кладёт голову ему на колени и говорит:

– С девочкой всё будет отлично. В смысле уже есть отлично, в прекрасное место попала, сам бы в таком пожил. Но! Она забыла, как умирала. То есть совсем забыла. Как будто и помнить там не о чем, например во сне спокойно ушла. Даже тени этого опыта в сознании не осталось. Потому что я не согласен, чтобы это всё с ней случилось. Мea maxima culpa[18]. Я убрал этот ужас. Отменил. Извини.

– Так всё правильно сделал, – улыбается Анна. – Опыт сознания – драгоценность, но не все драгоценности следует складывать в сундуки. Иными словами, был бы ей нужен такой страшный опыт – ты бы не смог его отменить.

– Как бы теперь ещё из моих сундуков убрать этот опыт, – невесело улыбается Кузин.

Вопрос, как говорят в таких случаях, риторический. На самом деле Кузин ничего забывать не хочет. А хочет только немедленно перестать грустить.

Анна гладит его по голове, чешет за ухом, как настоящую кошку. И шепчет так громко, что слышим все мы:

– Смотри, к тебе пришла гостья. Пока не удрала, скорее смотри!

На полу посреди ординаторской (а для меня – на веранде бара) сидит толстая серая мышь и растерянно шевелит усами, явно пытаясь понять, откуда она здесь взялась.

– Мышь! – восторженно орёт Кузин и протягивает к ней руку. – Мышенька! Мыша моя хорошая, пришла меня поддержать!

Когда я говорю, что Анна за нами присматривает, я именно это имею в виду. Он поднимает нам настроение в тех редких случаях, когда мы не справляемся. Потому что всерьёз печалиться на нашей работе нельзя. А Кузин с тех пор, как пожил кошкой, обожает мышей. Понятно, что он их не ест, это было бы слишком. Просто ловит и радуется, что поймал.

Мышь неторопливо подходит к Кузину, залезает на подставленную ладонь, тщательно её обнюхивает – вот интересно, что у нас в ординаторской можно унюхать? – и только после этого исчезает. Кузин обиженно тянет:

– Ну-у-у во-о-от…

– Мышь уже дома, в норе, у неё всё в порядке, – говорит ему Анна. – И это к лучшему, нам же нечем её кормить.

– В одном из детств, – вздыхает Кузин, – мама не разрешила мне завести собаку. А теперь ангел Анна не разрешает мне завести в ординаторской мышь. Всё течёт, всё меняется, и только карма моя неизменна: я – бедный, одинокий Малыш. Вот заведу себе Карлсона с воображаемой банкой варенья, ух мы с ним развернёмся! Будем играть в привидения. И, возможно, в бордель.

Кузин пугает, а мне не страшно. Я (Румина) в детстве видела мультик про Карлсона. И если честно, мне кажется, он бы отлично прижился у нас в ординаторской. Собственно, Карлсон примерно такой же, как мы, – дух, принявший нужную форму, чтобы развлечь и утешить ребёнка. Правда, не умирающего, а просто загрустившего в одиночестве. Ну так на то и мультфильм.

Я не зря говорю «утешить ребёнка». Чаще всего мы приходим именно к детям. Но не потому что у нас дискриминация по возрасту и взрослым нельзя помогать. Просто детей лучше слышно. Мы не можем прийти на помощь без вызова, и вот дети умеют достаточно громко нас вызывать. Взрослые в самом лучшем случае шепчут. Но чаще уже вообще никого не зовут. Потому что не могут, да и не верят. А детям не надо верить, они просто орут от боли и ужаса. Необязательно вслух, иногда только внутренним криком. Но для нас-то разницы нет.

У нас тихий вечер, Кузин снова качается в кресле, Мин Лань и Раддари продолжают играть в юр-кай. Джим рисует в блокноте, он каждый отпуск живёт где-нибудь художником, но ему всё равно мало, он даже в ординаторской продолжает рисовать. Лотта отправилась прогуляться – не по вызову, просто так. Я (Румина) тоже хотела бы гулять по разным мирам и смотреть, как там всё устроено, но я пока не умею. И не я одна – почти половина наших ещё не умеют без вызова попадать из ординаторской неизвестно куда. Анна говорит, что в норме любое наше желание становится действием: захотел оказаться в неизвестной реальности – хлоп! – и ты уже там. И с нами однажды так будет, просто надо подольше тут поработать, набраться опыта, помотаться по вызовам. Из ординаторской и обратно, туда-сюда.

Марьяна сходила на вызов, вернулась довольная. И Феликс сходил, вернулся и теперь рассказывает Анне в подробностях, как всё прошло. Не потому что он обязан отчитываться, просто Феликс очень любит рассказывать, получается здорово, каждый раз удивительная история, Феликс великий рассказчик, у него настоящий талант. А когда Феликсу кажется, будто мы его недостаточно внимательно слушаем и восторгаемся не во всех ключевых местах, он грозится (наверное, всё-таки в шутку) однажды в каком-нибудь отпуске книжку про всех нас написать.

Я (Румина, Румина) сейчас как раз невнимательно слушаю. До меня долетают отдельные реплики: «Взрослая женщина», «лучше всех в мире», «таких не бывает вообще», «я придумал игру», «она так смеялась, что не заметила, как умерла», «да я бы на ней женился, но она уже в Туманной Аволе феей-мальчиком родилась». На самом деле, мне интересно про женщину, про игру и про фей из Туманной Аволы, особенно про мальчиков-фей. Просто я уже почти слышу вызов. А может быть, не почти. Анна подносит палец к губам, чтобы Феликс сделал паузу в повествовании, говорит:

– Да, Румина. Иди.

Я Румина, я сейчас в темноте под завалами. Это рухнувший дом. В него попала бомба или ракета – я не разбираюсь в оружии, но причиной разрушения точно стало оно. При землетрясениях и авариях запах бытия (это не настоящий физический запах, а один из оттенков моего восприятия происходящего, я не знаю, как он правильно называется) совершенно другой. Я сама (я Румина) умерла под такими завалами и сейчас поневоле радуюсь, что мне больше так умирать не придётся. Я Румина, дух бестелесный, меня ничем теперь не убьёшь.

Я (Румина) обнимаю то, что осталось от девочки, которая позвала нас на помощь. Это лучшая часть работы, острое, яркое счастье – ощущать, как в моём присутствии исчезают чужие ужас и боль. На всякий случай, вдруг она ещё слышит, говорю простые понятные фразы: «Всё в порядке, я из службы спасения, сейчас отнесу тебя в хорошее место». И то, что осталось от девочки, думает: «И бабушку с кошкой возьмём с собой».

Вот, кстати, да. Где-то здесь ещё бабушка. Она не может позвать, но, когда умирающий человек так близко, я и без вызова могу его отыскать. Я каким-то образом дотягиваюсь до того, что осталось от старой женщины, и её обнимаю. Бабушка без сознания и практически без головы, но я (Румина) успела, успела к последнему выдоху, значит, смогу и её с собой увести. Что же касается кошки, я не ощущаю её присутствия. Но тут я совершенно спокойна. Кошки ловкие и везучие, скорее всего, она где-то спряталась или уже вылезла на поверхность. А если даже погибла вместе с хозяйками, отлично без меня обойдётся, у кошек в смерти свои пути.

Наша основная задача – провожать по дорогам смерти. Понятно, что мёртвые от этих дорог и так никуда не денутся, все люди однажды по ним пройдут. Но дороги смерти бывают разные. Тому, кто умер в помрачении, боли и страхе, трудно встать на хороший, правильный путь. Разве что повезёт случайно. Вот на этот счастливый случай мы и работаем! Чтобы убитым, истерзанным и замученным после смерти почаще везло.

В материальном, физическом мире от нас мало толку. Я (Румина) не могу помочь людям выбраться из-под завалов. И не способна исцелить их от ран. Даже позвать спасателей, показать им, где находятся жертвы, невозможно: они не услышат меня. И из тюрьмы никого я не выведу, и террористов не обезврежу, и пытки не прекращу. Зато моё присутствие избавляет от боли и страха. Это большое облегчение для умирающих и полезно тем, кто останется жив. У них сохранятся воспоминания не только о катастрофе, сломавшей их жизнь, но и о спасительном чуде. О том, как в ответ на молитву или просто безадресный вопль о помощи появился кто-то весёлый и ласковый, утешал, развлекал, обещал, что всё будет в порядке, и обещание вскоре сбылось. Я бы сама хотела побыть человеком с такими воспоминаниями. Это была бы очень хорошая жизнь.

С другой стороны, мне повезло даже больше: новенький стажёр Тиу-Шарри всё перепутал и вместо какого-нибудь хорошего места, подходящего для рождения, притащил меня в ординаторскую. Только увидев изумлённого Анну, опомнился и сказал: «Ой!» А я открыла глаза, благо они у меня снова были, увидела смущённого жуткого демона (стажёр Тиу-Шарри реально рогатый, да ещё и с зеркальным лицом), хохочущего красивого ангела с крыльями и пару десятков вполне нормальных с виду людей. Но не испугалась (страха-то во мне больше не было, в этом смысле Тиу-Шарри хорошо поработал), а сказала: «Я не Ой, я Румина, Румина, главное – не забыть».

Так бы меня на эту работу не взяли, я была обыкновенная девочка, без какого-то особого духовного опыта или хотя бы безграничного милосердия, я обо всём этом даже задуматься не успела, мне было тринадцать лет, когда я умерла. Но деваться некуда, пришлось оставить меня в ординаторской, потому что я уже как бы прямо там родилась. Ну и оказалось, правильно сделали: отлично всё у меня получается. И даже сейчас, когда у меня на руках (в руках-не-руках) сразу две ноши, внучка и бабушка, я (Румина) совершенно спокойна. Нет ничего, с чем бы я не справилась. А если и есть, оно никогда не случится со мной.

У нас тихий вечер. Всё примерно как было перед моим уходом, только Феликс закончил рассказывать и теперь на пляже качается в гамаке. Лотта вернулась с прогулки и курит, Мин Лань и Кузин пьют чай, а Раддари играет в юр-кай с Марьяной, он давно обещал её научить. А Джим рисует (судя по тому, как он уставился на мой подбородок, не кого-нибудь, а меня).

Я сижу рядом с Анной, потому что это как у камина греться, а у меня пока нет сил устроить себе настоящий камин. Всё-таки найти две дороги, сразу для внучки и бабушки, оказалось довольно трудно. Не ужас-ужас, а примерно как километр на скорость проплыть.

Анна легонько дёргает меня за косичку и говорит:

– Твой дружок Тиу-Шарри собирается нас навестить. Обещал, что с мешком гостинцев. А может, даже с двумя.

У меня как-то сразу сил прибавляется. И Анна становится больше не нужен. То есть нужен, конечно, но только как добрый ангел и старший товарищ, а не как электрокамин. Я люблю Тиу-Шарри и обожаю его гостинцы. Они поначалу выглядят как раскалённые угли вперемешку с алмазами, но в ординаторской сами собой, без чьих-то специальных усилий, превращаются в самые вкусные в космосе горячие пироги.