– Девушка, – вкрадчиво произнёс мужской голос. Я мысленно огрызнулась: «Сам ты девушка, отвали», – но вслух отвечать не стала, просто обернулась к источнику звука и адресовала ему максимально тяжёлый взгляд.

Боже мой. В жизни такой красоты не видела. То есть видела, но исключительно в аниме. Вот там они толпами скачут – тонкие, смуглые, синеглазые, в широкополых шляпах и элегантных костюмах, которые не болтаются как попало, а идеально на них сидят. А этот вроде не нарисованный. И говорит человеческим голосом. Причём очень вежливо говорит:

– Извините, пожалуйста. Мне нужна ваша помощь. Я в беде.

Я растерялась. Так со мной ещё не пытались знакомиться! С виду не скажешь, что он в беде. Шикарно одет, безупречно выбрит и в целом отлично выглядит. Хотя, конечно, смотря какая беда.

Вообще-то, этот красавчик возник совершенно некстати. Я хожу сюда помолчать и подумать, а не знакомиться с мужиками неземной красоты. У меня и без них дома куча народу. Джакомо с мамой и дочкой от первого брака, племянник Лёшка, его собака Рейкьявик и два наших кота. Джакомо с девчонками итальянцы. Они золотые, все трое, но страшно галдят. И Лёшка у них научился, у детей это быстро, теперь орёт громче всех. Собака Рейкьявик, попав в дурную компанию, с утра до ночи весело лает, а ведь какой интеллигентный поначалу был пёс. Правда, коты спокойные, хоть кто-то в семье в меня. Но в сложившихся обстоятельствах это так себе утешение – посреди всеобщего гвалта, лая и хохота два очень тихих кота. Я их всех ужасно люблю – котов, Джакомо, Софию и Кьяру, племянника Лёшку и собаку Рейкьявика. Но я, чёрт возьми, интроверт. Поэтому, чтобы не чокнуться, регулярно запираюсь в мансарде, повесив на дверь табличку с черепом и костями и надписями на трёх языках. «Non disturbare» для моей итальянской мафии, «Не беспокоить» для Лёшки и на всякий случай, чтобы точно-точно все поняли, международное «Don't disturb».

Но табличка не всегда помогает, наверное, череп получился недостаточно страшный, поэтому я по совету Софии стала иногда ходить в этот бар. Свекровь мне досталась мудрая. Понимает, что нужно для полного счастья недостаточно одинокой женщине: самый дальний стол на летней террасе, бокал ледяного просекко, две сигареты и помолчать часа полтора.

Сегодня я тоже собиралась помолчать в своё удовольствие. И успешно молчала почти целый час. Хорошо, а всё-таки мало. Неделя выдалась суматошная, я ещё в себя не пришла.

– Я в беде, – повторил красавчик. – И помочь мне никто не может. Кроме вас.

Вот даже интересно, что за беда такая, в которой только я и могу помочь. В жизни никого не спасала, даже в Харьков за Лёшкой Джакомо ездил один. Разве что летучую мышь однажды вынесла из подъезда. Но сомневаюсь, что это считается. Вряд ли мне сейчас пригодится опыт чудесного спасения кожана. Мы не в подъезде и до ближайшего парка я целого взрослого мужика не допру. «А было бы здорово!» – думаю я и невольно расплываюсь в улыбке, представив, как синеглазый вырывается и шипит. И как потом ловко лезет на дерево, чтобы скрыться в дупле. У меня живое воображение. Никакого сладу с ним нет.

– Мне надо, чтобы вы меня выдумали, – сказал незнакомец. – Чем быстрее, тем лучше. Видите, что творится?

Он поднял руку, и я увидела, что она немного прозрачная. Сквозь рукав просвечивает фонарь.

Я совершенно не удивилась, скорее, даже наоборот. Ясно же, что настолько красивый мужик не может быть настоящим. И это, между прочим, нечестно. Мне для себя не надо, но другим девчонкам, глядишь, пригодился бы. Возможно, именно его красоты не хватает, чтобы спасти этот бедный мир.

Я спросила:

– А как это сделано? Голограмма какая-то нового поколения? Или проектор стоит в кустах? А зачем? Это художественный перформанс? Или иммерсивный театр? Или просто такая игра?

Он скривился, как от боли, и отрицательно помотал своей ослепительно красивой башкой.

– Не игра, не проектор, не голограмма. Гораздо проще. Или сложнее, это как посмотреть. Я – вымышленный друг. Моя Катаринка, женщина, которая меня выдумала, сейчас умирает. Ещё вроде дышит, но шансов нет.

– О господи, – вырвалось у меня. – Соболезную. У меня год назад погибла сестричка. Так что я понимаю…

– Нет! – воскликнул он. – Не понимаете. У вас случилось большое горе. Но всё-таки не самое страшное. Когда погибла ваша сестра, вам не пришлось исчезать.

До меня с трудом доходил смысл сказанного. Куда исчезать, зачем исчезать? После Машкиной гибели меня сильно выбивают из колеи любые разговоры о смерти. Я вообще нормально держусь, мне иначе нельзя, с нами теперь живёт Лёшка, ещё не хватало при нём постоянно страдать. И моя итальянская мафия здорово помогает, с ними толком не погорюешь, кого София обнимет – тот для горя пропал. Но стоит узнать или просто увидеть в кино, что кто-нибудь умер, я тут же вспоминаю про Машку и снова сама почти умираю за компанию с ней. Потом, конечно, беру себя в руки. Просто не сразу, а через минуту. В последнее время вроде даже быстрей.

– Извините, – сказал прозрачный красавчик. – Я чувствую, что вам плохо от таких разговоров. Я этого не хотел. Я бы вас оставил в покое, но я вот прямо сейчас исчезаю. Меня скоро не станет. Совсем! Это вы, обычные люди, после смерти снова где-то кем-то рождаетесь, а для нашего брата никакого продолжения нет.

– Правда, что ли, мы после смерти снова рождаемся? – переспросила я, сама не знаю зачем. Нашла эксперта. Он вообще голограмма для иммерсивного театра нового поколения. Проецируется из кустов.

– Да правда, правда, – вздохнул он. – Почему вы все в очевидные вещи не верите? И моя Катаринка не верила. Очень боялась, что её поглотит небытие. Скоро над собой посмеётся, наверное. Я тоже хотел бы потом посмеяться! Но мне не светит, я – выдумка. Поэтому и пытаюсь спастись. Извините, что я настолько некстати возник в вашей жизни, испортил вам настроение и продолжаю назойливо требовать помощи. Тут ничего не поделаешь, меня Катаринка таким придумала: я никогда не сдаюсь. А вы – мой единственный шанс. Даже если не единственный в мире, никого другого я уже просто не успею найти.

Этот красавчик так убедительно говорил, бледнел от волнения и мужался, собирая волю в кулак, что я решила: хрен с тобой, подыграю. Иммерсивный театр так иммерсивный театр. Даже если нас сейчас снимают на камеру, не беда – я фотогеничная, особенно если не вполоборота, а строго анфас. В конце концов, со мной ещё никогда ничего подобного не случалось. Будет что дома мафии рассказать.

– Ладно, – сказала я. – Это вы с козырей зашли, конечно. Никогда не была чьим-то единственным шансом. Но почему вдруг именно я?

– Потому что, – торопливо ответил он, – у вас в детстве не было вымышленного друга. Это огромная редкость! Все дети хоть кого-нибудь да выдумывают. Необязательно человека. Некоторые – невидимую собаку. Или дракона. Или волшебную фею. А вы никого себе не придумали, хотя наделены богатым воображением. Даже не представляю, как это вы так.

– Да просто у меня была Машка, – объяснила я. – Сестрёнка. Близнец. Вернее, двойняшка, мы с виду не одинаковые. Но это неважно. Мы всегда были вместе, зачем кого-то ещё придумывать, и так всё отлично, полный комплект.

Сказала – и заревела. Совершенно этого от себя не ожидала. Я редко плачу. А при посторонних вообще никогда. И вдруг разревелась прямо на летней террасе бара, на глазах у гипотетической камеры и голограммы, изображающей красивого мужика.

– Простите, – растерянно сказала красивая голограмма. – Я не хотел…

Я только махнула рукой, дескать, какая разница, кто там чего хотел – не хотел, и он сразу умолк. Не торопил меня, хотя по сценарию, наверное, должен был. Сам же начал с того, что ему надо быстро. А не то исчезнет, и всё.

– Вы продолжайте, – наконец сказала я, высморкавшись в салфетку. – Рассказывайте, что там с вашим спасением. Я больше не буду реветь. Просто, ну, понимаете…

– Понимаю, – кивнул он. – Я-то сам никогда не плачу, меня Катаринка стойким придумала. Не человек, кремень. А так бы, наверное, вместе с вами поплакал. О Катаринке и вашей сестричке. И за компанию о себе. Говорят, от слёз становится легче. Это правда?

Я пожала плечами:

– Да вроде бы легче. Но только на поверхности моего существа. Не в его глубине.

– Интересно, есть ли у меня глубина существа? – задумался незнакомец. – А может, только поверхность? Или вообще ничего? Я вроде мыслю. И чувствую. Но являюсь ли я существом? Вопрос риторический, вам не надо придумывать утешения. Ясно, что со своим бытием каждый сам разбирается. Никто никому не эксперт.

Для голограммы-перформанса он был какой-то слишком уж умный. Но я не стала хвалить его вслух.

– По крайней мере, теперь понятно, почему вы в детстве никого не придумали, – наконец сказал он. – Мне фантастически повезло, что вы – вот такая и я вас встретил, когда метался по городу почти без надежды на шанс. Дело в том, что у вас до сих пор свободна вакансия. Не знаю, как лучше это назвать. Каждый человек имеет законное право на вымышленного друга. И обычно использует его ещё в раннем детстве. Вы своё не использовали. И при этом у вас очень мощное воображение. Не хуже, чем у моей Катаринки. А внутренней силы, пожалуй, ещё и побольше, чем у неё. Такие люди, как вы с Катаринкой, могут создавать не пустые фантазии, а реальных, то есть мыслящих и чувствующих существ. Правда, не материальных, ну так не в материи счастье. Я уже насмотрелся, как вы тут материально живёте, и, если честно, сам бы так не хотел.

Я была почти готова с ним согласиться, хотя мне очень нравится моя материальная жизнь. Я люблю обниматься, купаться, гладить котов, танцевать, вкусно есть. Зато у нематериального существа никогда ничего не болит. И его невозможно убить какой-то сраной ракетой. И… да много чего.

– Если вы захотите воспользоваться своим правом на вымышленного друга, – закончил красавчик, – велика вероятность, что я смогу вписаться в придуманный вами образ. И сохранить себя.

Я слушала его очень внимательно, хотя объективно он нёс полную чушь. Право на вымышленного друга, это же надо такое придумать! А если кто-то десяток вымышленных друзей сочинит, его что, оштрафуют? И конфискуют лишние выдумки, оставят только одну?

Он улыбнулся:

– На самом деле, все вымыслы каждого человека – это в каком-то смысле одно существо. Немного похоже на то, как у актёра может быть хоть полсотни разных ролей, но домой из театра всегда возвращается тот, кто утром оттуда ушёл.

– Вы что, мои мысли читаете? – удивилась я.

– Я не нарочно. Простите. Просто природа моя такова, что мысли людей звучат для меня даже громче, чем сказанные вслух слова.

Я ужаснулась:

– Не позавидуешь. У меня бы, наверное, лопнула голова.

– На самом деле, ничего страшного. К этому просто привыкаешь, как, скажем, к шуму дождя.

– Тогда ладно, – вздохнула я. – Так что я должна сделать, чтобы вы не исчезли?

– Говорю же, выдумать себе друга! – воскликнул он. – Необязательно похожего на меня. Любого, лишь бы вам кого-то такого действительно не хватало. А я подстроюсь. Мне к превращениям не привыкать.

– Беда в том, что мне всех хватает, – мрачно сказала я. – Кроме Машки.

– Ну так, может быть?.. – с надеждой начал красавчик.

– Нет, – отрезала я. – Машку нельзя придумывать. Она на самом деле была. И погибла тоже на самом деле. Это огромное горе, но я с ним как-то справляюсь. И буду справляться, пока жива. Но, если сестричка начнёт каждый день мне мерещиться и щебетать обо всём на свете, я мгновенно сойду с ума. Я же точно знаю, что её больше нет. Знаю, когда она умерла и при каких обстоятельствах. В дом попала ракета, он рухнул от взрыва. А Машку нашли под завалами только на третий день.

Я не стала добавлять, что, если бы раньше, может быть, Машка была бы жива. Во-первых, это всего лишь предположение, мучительное, как все беспомощные попытки ума хотя бы теоретически, умозрительно исправить непоправимое. А во-вторых, ему-то какая разница. У человека своя беда.

Он удивился:

– А разве здесь летают ракеты? И разрушают дома? Надо же, а я ничего не заметил. Наверное, потому что моя Катаринка не давала мне отвлекаться. Не отпускала меня ни на шаг.

– Да нечего замечать. У нас пока, слава богу, ничего не летает. Моя сестра жила в Харькове.

– В другом городе?

– Да. И в другой стране. В Украине. Там уже больше трёх лет война. Я её уговаривала уехать, но не смогла. Племянника мы забрали, а Машка упёрлась. Она директор издательства… была. Говорила: «Я не могу всё бросить, шоу должно продолжаться, книги сейчас нужны людям, как никогда». Мы с ней обе чокнутые, натурально повёрнуты на работе. Но всё-таки от войны я бы в первый же день сбежала, особенно если бы было куда. А Машка, к сожалению, храбрая. Она решила остаться. Зря.

Красавчик горячо закивал:

– Я бы и сам сбежал! Эти ваши войны – ужас вообще. Я много раз бывал на войне. Не настоящей, конечно. Был такой период в Катаринкином отрочестве, когда она начиталась исторических книжек и сочиняла для меня войну за войной. Катаринка была доброй девочкой, и войны у неё получались такие же добрые, как она. Мы, герои, не разрушали чужие дома и не убивали мирных людей – не героев. Только друг друга, да и то изредка, в основном брали в плен. Но мне даже такие войны не нравились. Скучное, бессмысленное занятие – убивать, погибать, спасаться, проигрывать битвы противнику и не пойми зачем его побеждать. Я ещё могу понять, когда пираты идут на абордаж ради великих сокровищ, или, предположим, умные полководцы восстают против злого царя-дурака. Да и то при условии, что все они выдуманные, по-настоящему никто не будет страдать. А живым людям вообще нельзя воевать. Какие могут быть пули и ятаганы?! С человеческим телом надо бережно обращаться. Оно и без оружия от любой ерунды ломается и болит. Я по замыслу вроде храбрый, но, если бы у меня отросло материальное тело, я бы тут же свихнулся от страха его повредить. Хотя погибнуть на войне, наверное, всё-таки лучше, чем навсегда исчезать. Или не лучше?.. Не знаю! Но совершенно точно не согласился бы живых людей по-настоящему убивать. Извините, я отклонился от темы. А это не в моих интересах. Времени совсем не осталось. Не хотелось бы стать первой в мире вымышленной жертвой вымышленной борьбы за вымышленный же мир.

Я подумала, что эта незнакомая мне Катаринка – гений. Такого отличного выдумала чувака! Вот и жила бы с ним долго и счастливо. Так нет же, умереть ей приспичило. Это вообще безобразие, такие дурацкие правила. Почему, если человек умирает, должны исчезать его вымышленные друзья?

– Мне всех хватает, – повторила я. – Так и тянет сказать: «даже больше, чем надо», – но нет, не больше. Ровно столько, сколько помещается в сердце. У меня, вот правда, лучшая в мире семья. Живут тут со мной в холодрыге из-за моей работы. Я архитектор, у меня в этом городе незаконченные проекты, нельзя их бросать. Когда познакомилась с Джакомо, была уверена, что у нас ничего не получится, потому что я в ближайшие годы точно не смогу уехать в Италию. Ни один нормальный мужик столько не станет ждать. А он такой – да работай себе на здоровье где хочешь, вообще не проблема! Договорился на удалёнку, он айтишник, у них это сейчас легко, взял девчонок, маму и дочку, приехал, снял для нас здоровенный дом и устроил там филиал Италии. Все орут, когда не поют, непрерывно что-то готовят, обожают друг друга и обнимаются по тысяче раз на дню. В общем, если считать счастливую жизнь видом спорта, мой муж – чемпион. А девчонки – таких вообще не бывает! В смысле мои падчерица и свекровь. Формально чужие мне люди. Но любят меня как родную. Не за какие-то особые качества. Кажется, просто иначе не могут, для них любить естественно, как дышать. Машкин сын рядом с ними мгновенно расцвёл. Самый весёлый и громкий в семье итальянец – это у нас теперь он… Извините, у вас мало времени, а я про свою итальянскую мафию часами могу рассказывать. Говорят, к хорошему быстро привыкают, но я за шесть лет до сих пор не привыкла. Каждый день удивляюсь заново: какое счастье, неужели это теперь моя жизнь? Куда мне ещё кого-то придумывать. Может, есть другой выход? Какой-нибудь альтернативный способ не исчезать?

– Теоретически есть варианты, – неохотно ответил он. – Вроде можно стать сновидением. Лично я бы этого очень хотел! А ещё, говорят, бывают какие-то призрачные реальности, где все примерно такие, как я. Родились из чужой мечты, но живут совершенно самостоятельно и прекрасно обходятся без тех, кто их выдумал. Но это не точно. Возможно, просто красивый утешительный миф. Я вообще непростительно мало знаю о возможностях вымышленных существ. По уму, надо было выяснить всё заранее. Найти кого-нибудь опытного, подробно обо всём расспросить и как следует подготовиться. Может, для превращения в сновидение следует делать какие-то специальные упражнения? Как люди йогой занимаются, например. Но я не успел.

«Двоечник, – подумала я с удивившей меня саму нежностью. – Такой хороший. Балда. Недотёпа. Не сделал уроки, не научился быть сновидением. И что с тобой делать теперь?»

– Обычно у вымышленных друзей куча свободного времени, благо детям и без нас есть чем заняться, – торопливо говорил двоечник. – Мечтают изредка в одиночестве, от скуки или перед сном. А с возрастом совсем о нас забывают. Говорят, это грустно; ладно, допустим. Зато можно делать что хочешь и много чего успеть. А моя Катаринка с раннего детства болела, почти не вставала с постели. Кроме меня, у неё никого толком не было. За ней ухаживали и присматривали, но от одиночества не спасает даже самый хороший уход. Я от неё и на день не мог отлучиться. Даже со своими, в смысле с другими такими же вымыслами, встречался всего пару раз. Убедился, что я не один такой в мире, а больше ничего не успел.

– Не повезло, – посочувствовала я.

Красавчик неожиданно просиял:

– На самом деле ещё как повезло! Моя Катаринка лучше всех в мире. Такие удивительные приключения мне сочиняла. Путешествия, тайны, открытия, вдохновляющие и леденящие кровь. А какие у меня были романы! Сколько я узнал про любовь! Благодаря Катаринке я за сорок с небольшим ваших лет прожил несколько сотен очень счастливых жизней. Ни о чём не жалею, кроме того, что не сумел её вылечить или хотя бы просто продлить её век. Мы, к сожалению, людей от болезней и смерти спасать не умеем. Не для этого рождены на свет.

– А для чего? – бестактно спросила я.

Он вздохнул:

– Я не знаю. Наверное, просто ради разнообразия. Чтобы кто-то становился живым вот таким странным образом, родившись из чьей-то мечты. Зачем-нибудь это надо, я совершенно уверен. Не может же быть, что такой замечательный я и мои невероятные приключения совсем ни для чего не нужны.

– Извините, – сказала я. – Нашла о чём спрашивать. Я и сама по большому счёту не знаю, для чего я такая есть. Так-то мне жить очень нравится, несмотря на потери и горе. Но «нравится» – не ответ на вопрос.

– А по-моему, это прекрасный ответ, – серьёзно возразил красавчик, вымышленный чужой, для меня уже почти настоящий друг. – Если вам нравится жить, значит, вы рождены для радости. Люди, я знаю, не считают радость чем-то особенно ценным. Это большая ошибка. Радость – важнейшая в мире работа. Она нужна для атмосферы вашей планеты не меньше, чем все остальные химические вещества. Люди должны вырабатывать радость, как деревья вырабатывают кислород…

– Планктон, – зачем-то вставила я.

– Что? – опешил он.

– Я недавно узнала, что бóльшую часть кислорода вырабатывает планктон в океане. Планктон – это очень мелкие организмы, свободно дрейфующие в толще воды. Но это неважно. Извините, что перебила. Вашу метафору я поняла. Я на самом деле тоже так думаю. Нет, не думаю – чувствую. Что радость – главная человеческая работа, и она позарез нужна.

– Планктон в океане, – повторил незнакомец. – Как же это красиво. Слушайте, я, наверное, понял. Невидимый глазу планктон, свободно дрейфующий в океане непостижимого и вырабатывающий вещество, без которого жизнь невозможна, – вот кто я.

Его голос звучал как-то очень уж тихо. А тело выглядело хреново даже для голограммы. В смысле оно уже вообще почти никак не выглядело. Хуже, чем плохонький диафильм.

– Жалко, что вам никто не нужен, – сказало это почти-отсутствие. – Я был совершенно уверен, что мне, как всегда, повезёт в финале, а почему-то не повезло. Но я всё равно рад, что встретился с вами. Наш разговор – хорошее завершение жизни. Он был интересный. И трудный. И поучительный. И затронул – как вы прекрасно сказали – глубину моего существа. Я теперь точно знаю, что глубина во мне есть… была.

Я смотрела, как он исчезает, и хотела только одного: прекратить это безобразие. Не смей исчезать! Куда? Мы же ещё не успели найти для тебя спасение. Не решили, кого я должна придумать. В смысле могу, потому что мне не хватает… Да ёлки, именно его не хватает. Такого как есть. В смысле только что был.

«Друга, – думала я, зажмурившись и сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. – Мне не хватает доброго друга. Очень близкого, но почти незнакомого, именно так. Друга, с которым мы иногда встречаемся в баре. Я его даже не знаю по имени, но уже люблю, как младшего брата. Или не младшего? Ну уж точно не старшего! Предположим, как близнеца. Он не Машка, конечно, а посторонняя голограмма, но я ему совершенно как Машке всё на свете могу рассказать. То есть не просто могу, а хочу. До ужаса! Чтобы я говорила, он меня внимательно слушал, а сам по большей части молчал. Изредка может вставлять по делу умные реплики. В идеале оптимистические, как сегодня про новую жизнь после смерти. И про радость, которая нужна в атмосфере планеты. И про глубину существа. А всё остальное время пусть ходит где вздумается, сводит с ума девчонок, делает, что ему нравится и что присоветуют продвинутые товарищи, старые, опытные вымышленные друзья. Например, занимается йогой, чтобы после смерти (моей) сделать карьеру и стать наконец сновидением. А я постараюсь пожить подольше, чтобы этот двоечник точно-точно успел».

Не знаю, сколько я так просидела. Вероятно, не очень долго. По крайней мере, никто не пришёл сообщить мне, что бар закрывается, и отобрать опустевший бокал. И Джакомо не позвонил; он вообще деликатный, но после полуночи его деликатность превращается в тыкву, если я ещё не вернулась домой.

В общем, по ощущениям, я целую вечность мечтала о молчаливом друге, завсегдатае бара. Но по часам, наверное, максимум десять минут.

– Спасибо, – сказал мне знакомый голос.

Тихим он больше не был. Не орал, конечно, но вполне обычно звучал. Я открыла глаза и уставилась на красивую голограмму. Хотя какая из него голограмма. Нормальный чувак. А что слишком прекрасный – с кем не бывает, подумаешь. Так получилось. С этим вполне живут.