В половине второго ночи Соня внезапно встала, набросила пуховик прямо на старый спортивный костюм, назначенный домашней пижамой, сунула ноги в угги, вышла во двор, завела машину, медленно, осторожно протиснулась между соседскими автомобилями, и только уже на улице, остановившись у светофора, спросила себя: «Это я куда поехала? И зачем?»
Разумного ответа на эти вопросы не было. Неразумного тоже. Никакого вообще. Только что Соня спокойно сидела в кресле, отвечала на письма, думала, что хорошо бы поставить чайник и выпить на ночь чаю с лимоном, да подниматься лень. Чайник лень, а одеться, выйти на улицу, сесть в машину и неизвестно куда поехать, значит, нормально. Ну и дела. Попробовала рассуждать логически: «Это я что, спасаюсь? Ну и от чего, интересно, я пытаюсь сбежать?»
Сама постановка вопроса выглядела нелепо. Прямо сейчас ей точно ничего не грозило, кроме возможной скорой войны, очередного повышения цен, банковских кризисов, кофеина, соли и сахара, радиации, сигарет, ожирения, алкоголя, звезды Бетельгейзе, телефонных мошенников, взрыва газового котла, рака, инсульта, Альцгеймера и ещё доброй сотни болезней, которыми любят пугать в интернете, а также глобального потепления, куда без него. Потенциальных опасностей было, во-первых, слишком много, чтобы выбрать что-то одно и испугаться по-настоящему, а во-вторых, хрен от них убежишь. Даже если выскочить из дома в половине второго ночи, можно сказать, в пижаме и поехать неизвестно куда, Бетельгейзе тебя догонит. И её приятель Альцгеймер. Они заодно, как Бонни и Клайд.
Соня ехала по пустынному городу, воображала погоню в стиле «Кто подставил кролика Роджера». Думала: в этой истории только мы с машиной должны выглядеть как настоящие, остальные – toons, мультяки. И невольно расплывалась в улыбке, с удивлением отмечая, что настроение какое-то необычно хорошее. Не соответствует обстоятельствам. Когда совершаешь настолько бессмысленные, необдуманные поступки, впору беспокоиться, а не радоваться. Нет, ну правда, ни в какие ворота. Два часа ночи, январь, минус пятнадцать на улице, будний день, завтра в одиннадцать придёт ученица, а надо ещё подготовиться, зачем я еду, куда?
Что выехала из города, поняла, только увидев дорожный знак ограничения скорости с надписью «90», а потом почти сразу «110». Аж присвистнула от удивления: «Ну я даю». Вместо того чтобы разгоняться, сбавила скорость. И стала высматривать разворот. Помнила, что он должен быть где-то рядом, – и не ошиблась. Буквально через триста метров появился знакомый заезд под мост. Развернулась и поехала обратно в город. Хорошего понемножку. Особенно такого хорошего, про которое не понимаешь, чем именно оно для тебя хорошо.
Возвращалась домой по совершенно пустынному городу. Последний раз настолько пустым он был в карантин, такой же холодной зимой, когда ездить было особо некуда, а выезжать из города и вовсе запрещено. Только уже на подъезде к центру её обогнал какой-то мотоциклист. Соня невольно поёжилась в тёплом салоне машины, представив, каково ему там снаружи. Подумала: «Я ещё вполне ничего, получается. Вот кто настоящий псих!»
Во дворе аккуратно втиснулась на прежнее место, между соседским вольво, сугробом и гаражом. Вошла в дом, сняла пуховик, поставила чайник. Была ужасно собой недовольна – что подорвалась вот так среди ночи и неизвестно куда поехала, но это ничем интересным не кончилось, просто вернулась домой. И одновременно была очень рада, что с ней такое случилось. Что подчинилась необъяснимому вдохновенному импульсу, что он вообще был. Хотя, казалось бы, чему тут радоваться. Нет ничего хорошего в том, что ведёшь себя как полная дура. И даже дурость бросаешь на полдороге, ничего не можешь довести до конца. Но эти недовольные мысли не портили настроение. И вообще ничего не портили. Как будто больше не имело значения, какого мнения о тебе твоя собственная голова.
Уснула счастливой и проснулась такой же счастливой, несмотря на будильник и скорый приход ученицы. Хотя даже без учениц и будильников Соня обычно не бывала счастлива по утрам. Да и вообще не бывала счастлива уже очень много лет. И дело не в личных обстоятельствах, объективно совсем не прискорбных. Обычных. Ещё и получше, чем у многих других. А в том, что для счастья Соне был нужен весь мир. Не власть над миром, а ощущение, что у него есть перспектива, надежда, шанс на хорошую жизнь. И вот этого ощущения ей очень давно не хватало. С начала двадцатого года? С четырнадцатого? С десятого? А может, с конца девяностых? Или даже с их середины? Да чёрт теперь разберёт.
А этим утром ощущение перспективы снова вернулось. Хотя, если посмотреть в лицо фактам, это был полный бред. Теперь-то какая может быть перспектива. Разве что заблаговременно, вовремя помереть. «Впрочем, и это уже не успела, – думала Соня, снимая джезву с плиты. – Надо было умирать в девятнадцатом. Вполне ничего был год». Один ученик сказал в конце лета: «Такое чувство, будто какие-то добрые ангелы хором благословили всю Землю, и людям тоже досталось», – и Соня с ним почти согласилась, ей в то лето тоже было весело и легко, словно сила тяжести немного уменьшилась, не настолько, чтобы замерить приборами, но вполне достаточно, чтобы тело могло ощутить. А всего полгода спустя начался весь этот, прости господи, катабасис и теперь, пожалуй, уже не закончится. Это только полёт прекратить легче лёгкого, а падение никакими усилиями не остановить.
Но даже эти мысли не испортили Сонино настроение. Не отменили счастье. Не поставили его под сомнение. Мысли больше не имели значения, как будто это не собственный внутренний, а чужой неприятный голос, радио за стеной у соседей неразборчиво что-то бухтит. «Видимо, психика наконец-то не выдержала постоянного напряжения, и у меня поехала крыша, – решила Соня. – Зря я все эти годы боялась чокнуться. Столько времени потеряла. Надо было сразу сходить с ума».
Урок прошёл хорошо; то есть Соня всегда хорошо проводила уроки, просто давно разлюбила свою профессию. И вдруг опять полюбила. Так радостно стало от того, как отлично всё получается, как у девчонки от понимания сияют глаза. Это было почти физически ощутимое удовольствие, словно формы французских глаголов по дороге в башку ученицы щекотали и гладили голову, шею, ключицы преподавателя. Натурально бодрящий массаж. Соня вспомнила: когда-то, в самом начале карьеры тоже было примерно так. И студентам с ней нравилось, у всех сияли глаза, как у этой девчонки. Поэтому, собственно, Соня тогда и решила, что это её призвание – преподавать. И какое-то время так действительно было. Но постепенно преподавание стало просто способом зарабатывать деньги, не самым приятным, но лучше, чем все остальные, – факт. А теперь удовольствие снова вернулось. И радость, и энтузиазм. И сил к концу урока стало не меньше, а больше, вот это был настоящий сюрприз. После ухода ученицы Соне не захотелось задёрнуть шторы и полежать два часа до начала занятий в зуме – ненавистный, но неизбежный в наше время формат. А, напротив, хотелось прыгать, махать руками и куда-то бежать – бездумно, бесцельно, как ехала ночью в машине. Соня и правда несколько раз подпрыгнула, это было упоительно хорошо. А потом торопливо оделась и действительно побежала. Но не совсем бесцельно – если, конечно, чашка кофе может считаться целью. Летела вприпрыжку, в надежде, что за стойкой своей безымянной кофейни уже появился Жан-Жак.
Жан-Жак был странный. Шесть лет назад приехал из Франции и открыл здесь кофейню. Названия до сих пор не придумал; впрочем, может, просто решил сэкономить на вывеске. «Кофейня» – и всё. Зачем ему это было надо, он похоже, и сам не знал. Соня удовлетворилась невнятным: «Так вышло», – и больше его не расспрашивала. Ей нравилось самой сочинять дурацкие объяснения: например, Жан-Жак ограбил ювелирную лавку и приехал спрятать сокровища там, где никто не найдёт. Или он инопланетянин, подготовленный для высадки во Франции, но слегка промахнувшийся мимо цели, для космического десантника две тысячи километров пустяк. Или тайно влюблён в кого-то из местных и все эти годы надеется на случайную встречу, ему обязательно надо, чтобы вмешалась сама судьба. Ну или он просто шпион, в смысле сотрудник разведки, тихий, скромный Джеймс Бонд. Человек, о котором настолько ничего не известно, что можно дать волю фантазии, – драгоценность. Такими знакомствами следует дорожить.
Для коммуникации с окружающим миром у Жан-Жака был плохой, почти школьный английский и сногсшибательной силы харизма, позволявшая обходиться даже вовсе без языка. Он не расставался с потрёпанной толстой тетрадкой, от руки исписанной формулами: для каждого сорта кофе у него был рассчитан оптимальный состав воды, время приготовления с точностью до секунды, вес, который нельзя изменять ни на грамм. Постоянные клиенты над этой тетрадкой посмеивались, зато результат впечатлял.
Сначала кофейня открывалась не раньше полудня, потому что Жан-Жак был совой и не желал переучиваться. Ещё чего. Впрочем, он быстро понял, что с таким подходом разорится раньше, чем заскучает, и стал нанимать девчонок-студенток, чтобы работали по утрам. Дела пошли в гору; по крайней мере, кофейня до сих пор не закрылась, причём владелец не побирался на центральном проспекте ради её содержания, а это уже грандиозный успех по нынешним временам.
Кофейня Жан-Жака была совсем крошечной, между дверью и стойкой едва помещались три небольших стола. Плюс ещё два снаружи – даже не столы, а подставки для кофе, прикрученные к стене; на каждой помещались две чашки или чашка и пепельница, зато их не убирали зимой. Берёшь складной стул из стопки у входа и хоть до ночи сиди. В смысле пока хозяин не захочет закрыть кофейню. А это может случиться и в девять, и в шесть. Превыше всего Жан-Жак ценил возможность действовать по вдохновению. То есть по воле вожжи, попавшей ему под хвост.
Соня обнаружила кофейню Жан-Жака чуть ли не в день открытия, потому что жила по соседству и часто ходила мимо. Заглянула из любопытства, и кофе по рецепту из толстой тетрадки сразил её наповал. А Жан-Жака сразил наповал её безупречный французский. Он к тому времени как раз соскучился по возможности болтать обо всём на свете на родном языке. Это могло бы стать началом прекрасной дружбы, если бы у Сони тогда были силы на дружбу с человеком почти вдвое младше неё. Хотя дело, конечно, не в возрасте, сил у неё в ту пору не хватало даже на самых любимых давних друзей и сына, который, впрочем, отлично без неё обходился, жил в Калифорнии и только короткие видео на праздники присылал.
Но и без дружбы получилось неплохо. Соня отправляла к Жан-Жаку своих учениц: пусть строят ему глазки и делают кассу, разговорная практика по цене капучино – неслыханное везение, надо брать. И сама регулярно к нему заходила выпить кофе и поболтать. Или посидеть снаружи, поглазеть на прохожих, когда в кофейне не протолкнуться. В таком крошечном помещении три человека – уже аншлаг. Ей было важно время от времени заново убеждаться, что на свете есть эта маленькая кофейня и её хозяин Жан-Жак. Это не возвращало утраченное ощущение перспективы, но хотя бы воскрешало память о тех временах, когда перспектива была.
Жан-Жак был почти на месте, то есть за стойкой ещё стояла очередная студентка, а сам он курил у входа. Издалека заметил Соню и приветливо ей помахал. Сразу спросил: «Ты торопишься?» Соня сказала: «Не очень. Минут сорок у меня точно есть». Он просиял: «Отлично, тогда сам сварю тебе кофе». Соня призналась: «Я на это надеялась. Хорошо, что ты уже здесь».
Пока он готовил кофе, Соня сидела на улице. Ей почему-то было тепло, даже руки не зябли, несмотря на мороз. Как будто холод был иллюзией, мороком, результатом внушения, а на Соню больше не действовал этот гипноз.
Жан-Жак наконец-то вышел с двумя керамическими стаканами причудливой формы (по его утверждению, такие дольше хранят тепло). Сел рядом, сказал: «День сегодня какой-то экстремально хороший. Хотя не могу сформулировать, что именно хорошо».
Соня энергично кивнула: «Вот именно!» И, подумав, добавила: «Лично для меня это непонятное „хорошо“ началось ещё в половине второго ночи. Представляешь, ни с того ни с сего подскочила, оделась, села в машину и поехала, сама не зная куда».
Она вовсе не собиралась рассказывать Жан-Жаку о своей нелепой поездке. Но вдруг поняла, что на самом деле за этим к нему и пришла. Жан-Жак был достаточно странным, чтобы можно было признаваться ему в собственных странностях. Ну и плюс особенность иностранного языка – даже если очень хорошо его знаешь, он остаётся чужим, словно бы не совсем настоящим, из-за этого все разговоры ощущаются как немножко спектакль, немножко экзамен, немножко игра. По-французски рассказывать о ночной поездке оказалось легко и приятно, будто это задание из учебника, тема «вождение», простые короткие предложения, полезная лексика: «светофор», «парковаться», «ограничение скорости», «разворот», «кольцевая», «дорожный знак».
Когда она замолчала, Жан-Жак спросил: «А у тебя машина, случайно, не красная?» Соня сказала: «Красная». Он обрадовался: «Так это я, получается, тебя обогнал». «На мотоцикле?» – спросила Соня. Жан-Жак кивнул. И ушёл в кофейню, без объяснений. Но не стал уносить свой стул. Вернулся минут через пять с двумя чашками. Сказал: «Попробуй мой шоколад. Настоящий шоколад, не какао! Я им не торгую, готовлю иногда для себя».
Шоколад был в меру густой и совершенно не сладкий. Соня толком не поняла, нравится ей или нет, но похвалила, конечно. Не похвалить угощение – грех. Жан-Жак попросил: «Только, пожалуйста, не говори, что с молоком получилось бы лучше. Я знаю, что всем с молоком больше нравится. Но это неправильно. Молоко убивает вкус». Соня его успокоила: «Лично мне молока в шоколаде совершенно точно не надо. Я и в кофе его не люблю». Жан-Жак кивнул, достал сигарету, но не закурил, просто вертел в руках. Наконец сказал: «Я недавно купил мотоцикл у приятеля, он дёшево отдавал. Был уверен: до весны на нём ездить не буду, и вдруг среди ночи вскочил и поехал. Полчаса катался, не больше. Как ни странно, почти не замёрз, но устал. Город был совершенно пустой. Как во сне. Думал, так не бывает. Только одну машину по дороге домой обогнал». «Мою», – улыбнулась Соня. Жан-Жак подтвердил: «Ну да».
Она спросила: «А что это вообще с нами было, ты знаешь?» «Понятия не имею, – ответил Жан-Жак. – Но чувствую, что хорошее. И ты, можно спорить, тоже чувствуешь так». Соня энергично кивнула: «Ещё бы!» Посмотрела на телефон, вздохнула: «Обидно, пора бежать». Жан-Жак сказал: «Не беда, ещё поболтаем, жизнь длинная». И Соня внутренне с ним согласилась: действительно длинная. Хотя до сих пор ей казалось, что жизнь непростительно коротка.
Это снова случилось уже весной, в начале апреля, такого холодного, словно бедняга чокнулся и возомнил себя концом февраля. По ночам были заморозки, и Соня переживала за сакуры в парке: вдруг у них почки замёрзнут, и потом не будет цветов. Такое уже случилось однажды, то ли в пятнадцатом, то ли в шестнадцатом, примерно лет десять назад.
На этот раз Соня подскочила и понеслась из дома всего в половине одиннадцатого вечера. Сначала даже не вспомнила, что так уже было, только в машине всё поняла. От избытка чувств поцеловала руль – и сама же смутилась, как будто чмокнула в щёку симпатичного незнакомца. Никогда, даже в юности так себя не вела. На всякий случай сказала автомобилю: «Ты не волнуйся, пожалуйста, я, может, и чокнутая, но поеду аккуратно, как всегда».
На улице было пусто, ни прохожих, ни автомобилей, даже у светофора никто не стоял. В прошлый раз, зимней ночью, это казалось нормальным. Но не весной, за почти полтора часа до полуночи! Когда вовсю работают бары и рестораны. И даже некоторые супермаркеты. «А вот кстати, – подумала Соня, – надо будет проехать мимо большого супера на холме, где парковка всегда в это время забита. И хлопнуться в обморок, если там тоже никого нет».
Идея была разумная, но Соня о ней забыла, пока стояла у светофора, ожидая зелёный свет. Зато вспомнила про Жан-Жака. И пожалела, что не знает номер его телефона. Здорово было бы сейчас ему позвонить и спросить: «А ты тоже катаешься? А город у тебя тоже пустой?» Но из всех контактов у Сони был только его «Инстаграм». Даже не лично Жан-Жака, а безымянной кофейни. Его завели девчонки, работавшие по утрам, и почти каждый день размещали там красивые фото кофейных чашек и булок. Реклама, как ни странно, сработала. Кучу народу привёл в кофейню Жан-Жака именно «Инстаграм». Тот сам рассказывал почти с возмущением: «Кому нужны фотографии капучино на фоне старых обоев, лично я бы на такое ни минуты тратить не стал, а люди смотрят на них и приходят, полная ерунда!»
Стоя на очередном светофоре, Соня взяла телефон и написала кофейне Жан-Жака в директ: «Ты тоже поехал кататься?» Вряд ли он прочитает, но – привет, Марк Аврелий! – делай что должен, и свершится, чему суждено. Торопливо спрятала телефон, потому что загорелся зелёный, и вдруг поняла, что вот прямо сейчас у неё точно есть силы на дружбу с Жан-Жаком. И кстати, необязательно только с ним. Просто из всех знакомых он самый странный. А чокнутым лучше с такими же чокнутыми дружить. Думала об этом, ехала и смеялась вслух, хотя немного стеснялась, сама не зная кого. Возможно, собственного автомобиля. Он был знаком с Соней уже лет десять и к такому её поведению не привык.
Когда выехала из города, твёрдо решила: «Прямо сейчас обратно не поверну. Проеду по трассе… не знаю, например, до ближайшего населённого пункта. Может, хоть что-то пойму. Ай, не догоню, так согреюсь», – весело думала Соня, включив подогрев водительского сиденья и печку для ног.
Проехала по трассе совсем немного, двадцать с небольшим километров, когда раздался противный писк. Автомобиль сообщал, что горючее на исходе. «Не ужас-ужас, но заправку лучше высматривай», – как бы советовал он.
Куда деваться, стала глядеть внимательно. Но всё равно чуть не проехала мимо заправки, потому что она была какая-то незнакомая. В смысле её эмблема – косой треугольник зелёного цвета и странная надпись «Амћöd». Соня прежде такого не видела, ну или просто не обращала внимания, и теперь решила, что это придорожный мотель. Но в последний момент осознала свою ошибку и успела свернуть на съезд. На стоянке было так же пусто, как в городе и на трассе, только в дальнем конце стоял небольшой грузовик.
Вышла из машины и удивилась: «Надо же, пока я каталась, внезапно стало тепло! Причём не днём на солнце, а на ночь глядя. Хотя так бывает, конечно. Да чего только не бывает на свете. И хорошо».
Колонки с топливом оказались какой-то незнакомой модели, шланг не вынимался, как платить, Соня с лёту не поняла. Разбираться не стала – пошла за помощью в сияющий лампами кафетерий, он же касса и магазин.
Внутри всё было настолько не похоже на стандартное кафе при заправке, что Соня в первый момент отступила на шаг назад. Просто как-то не ожидала, что за раздвижной автоматической дверью её ждёт практически зимний сад, залитый таким ярким, но естественным светом, как будто потолок был прозрачным, а на улице солнечный день. Здесь было много здоровенных кадок с растениями; в ближайших Соня опознала фикус и апельсин. Чувствовали они себя превосходно, если судить по внешнему виду. Причём апельсин явно готовился зацвести. Впрочем, за кадками всё-таки виднелся прилавок с кассой, грилем и кофеваркой. И забитые товарами стеллажи.
До прилавка Соня дойти не успела, из-за пальмы (о боже, у них тут ещё и пальма!) вышла кудрявая смуглая девушка лет двадцати в пёстром приталенном платье, подходящем скорее для танцев, чем для работы на автомобильной заправке. Сказала: «Добрый вечер, я Зора, помочь вам заправиться?» И, не дожидаясь ответа, отправилась к выходу. Соня пошла за ней.
С колонкой и шлангом Зора справилась так легко, словно они были бутылкой вина и бокалом. И нарядное платье не пострадало. Сказала: «Порядок, хотите кофе? У нас ещё остался киевский торт».
Соня давно зареклась есть и пить на заправках. Имела печальный опыт и не хотела его повторять. Но киевский торт оказался неодолимым соблазном. Неужели такой же, как в детстве? Ну хоть чуть-чуть на тот, настоящий, похож?
Через зимний сад, в смысле лавируя между кадками, дошли до прилавка с кассой. Пахло там искусительно, как на кухне хорошей хозяйки, которая недавно поставила в печь пироги. Рядом стояли четыре стола и кресла, удобные даже на вид. В одном сидел здоровенный мужик с лицом добродушного людоеда и читал какую-то книгу, даже не посмотрел в их сторону, так был увлечён. За прилавком крутил зеркальный кубик-головоломку красивый, как хищная птица, такой же кудрявый и смуглый, как Зора, старик. «Папа, – спросила Зора, – мы же ещё не доели киевский торт?» «Да какое доели, почти половина осталась», – не отрываясь от кубика, ответил тот. Зора улыбнулась Соне: ну вот, не зря обещала! А старик наконец отложил кубик в сторону и сказал: «Добрый вечер, я Джанго, сейчас я сварю вам кофе. Ночь на дворе, но обещаю: бессонница будет вас мучить не дольше, чем час-полтора».
Соня, слегка ошалевшая от такого вступления, ответила: «Добрый вечер, я Соня, большое спасибо за всё». Ну раз у них тут так принято. Кто знает, может, вежливость стимулирует рост растений. Как музыка Моцарта, например.
«Всё это так удивительно, – сказала Соня, получив большой кусок торта и чашку кофе. – Как-то у вас чересчур прекрасно. На автозаправках обычно всё совершенно не так». Зора пожала плечами: «Все разные, это нормально». А Джанго хмыкнул: «Ничего, вы к нам быстро привыкнете, к хорошему легко привыкать». «Это факт», – внезапно согласился людоед, оторвавшись от книжки. И тут же снова уткнулся в неё.
Кофе на этой заправке был точно не хуже, чем в кофейне Жан-Жака. А может, и лучше, просто Соня даже мысленно не хотела его обижать. И киевский торт оказался как настоящий, в смысле он и был настоящий, не «как». И Соня тоже была настоящая. Такая, какой её изначально задумали, а потом всё пошло не так.
Она сидела в удобном кресле с кофе и тортом, рядом с чужими, но вот прямо сейчас почему-то самыми близкими в мире людьми, бок ей слегка щекотала колючим листом цветущая юкка, играла тихая музыка, то ли знакомая с детства, то ли специально придуманная такой, чтобы всем подряд казаться знакомой, успокаивать и утешать. Всё это в сумме было так хорошо, что практически невыносимо. Соне хотелось рыдать от счастья, но не здесь же, не у всех на глазах. Поэтому, допив кофе, она поспешно вскочила, прижала руки к сердцу, пробормотала: «Спасибо», – и убежала от них, как Золушка с бала, хотя никто и не думал её догонять.
Дала себе волю уже в машине, причём не сразу, а только отъехав на некоторое расстояние. Ехала, плакала и смеялась – просто так, от избытка ей самой непонятных эмоций, от того, что жить хорошо. Наконец успокоилась, развернулась и поехала в город, домой, осознав, что так сильно устала, словно весь вечер грузила мешки. Кофе с заправки Амћöd был прекрасен, но даже на обещанный час не взбодрил.
Вернулась домой счастливая и зарёванная, еле нашла в себе силы умыться и упала в постель. Спала почти до полудня, потому что будильник не ставила: в этот день занятия были только вечером, группа в зуме, начало в семь. «Нескоро ещё», – это было первое, о чём Соня подумала, проснувшись и посмотрев на часы. «Нескоро», кроме всего прочего, означало, что можно зайти в кофейню к Жан-Жаку, который вряд ли прочитал её сообщение. Не факт, что он вообще хоть когда-нибудь открывает свой «Инстаграм». Но на всякий случай Соня проверила. И ужасно удивилась, обнаружив, что Жан-Жак ей ответил: «Да». Правда, только в час ночи. В это время Соня уже спала.
На всякий случай пошла в кофейню Жан-Жака не сразу, а ближе к пяти. Если он аж в час ночи поехал кататься, чёрт его знает, когда он вернулся и лёг. Обидно будет, если он сегодня в кофейне вообще не появится. Соня натурально сгорала от нетерпения, так хотела рассказать Жан-Жаку про удивительную автозаправку и всё с ним обсудить.
Жан-Жак был на месте и занят по горло, но, увидев её, просиял. Сказал: «Занимай стол на улице, пока он свободен, выйду к тебе через десять минут».
Пришёл даже раньше, чем обещал, ужасно довольный, поставил перед Соней керамический тонкостенный стакан, обладавший удивительным свойством не нагреваться от горячих напитков. Ну то есть не так сильно от них нагреваться, чтобы нельзя было в руки взять. Объявил: «Это я сделал батч-брю[14] из нового кофе, на пробу. Отличные зёрна. Представляешь, поехал кататься и среди ночи практически в чистом поле крутого обжарщика отыскал».
Соня попробовала. Кофе был примерно как у Джанго. Иными словами, выше всяких похвал. «Обалдеть, – вздохнула она. – Как тебя вообще земля носит. И феи до сих пор не украли. Такого совершенства людям нельзя достигать». «Тоже об этом подумал, когда попробовал, что у меня получилось, – серьёзно согласился Жан-Жак. – И решил, что земля меня как-нибудь выдержит, если буду каждый день лажать в мелочах. На сегодня уже отстрелялся: испортил два латте, перелил молока. Девчонкам, которые его заказали, понравилось, но сам-то я знаю, что оплошал». «Отлично, – так же серьёзно, как он, ответила Соня. – Значит, сегодня ты в безопасности. А завтра на всякий случай прямо с утра налажай».
Жан-Жак улыбнулся, кивнул: «Обязательно». Заглянул на минуту в кофейню, убедился, что там всё в порядке, добавка пока никому не нужна, закурил и сказал: «Такое шикарное место. Там, где я нашёл кофе. А с виду просто автозаправка. Даже не в городе, а примерно в двадцати километрах. Посреди нигде».
Соня как-то даже не удивилась. Чего удивляться. «Судя по тому, что Жан-Жак меня в прошлый раз обогнал, мы оба любим кататься в одном направлении», – объяснила себе она. Может быть, потому что эта трасса проложена в сторону моря? Ежегодный привычный счастливый маршрут.
Сказала: «Будешь смеяться, я тоже была на заправке – с прекрасным кофе и киевским тортом. Они там развели зимний сад. И называются странно, одно короткое слово разными алфавитами, забыла его, ужасно обидно, дырявая голова». Жан-Жак посмотрел на неё, словно впервые увидел, метнулся в кофейню, принёс пачку кофе. На белом фоне косые зелёные треугольники и надпись «Амћöd». Спросил: «Это слово?» Соня кивнула. Призналась: «Как же я рада, что у меня есть твоё свидетельство и это не сон!» «Я бы, наверное, тоже подумал, что это был сон, – согласился Жан-Жак. – Но кофе-то настоящий. Я купил килограмм на пробу. Теперь закажу ещё. Они сами кофе обжаривают и продают тоже сами, больше нигде его не достать. Интересно, что это странное слово значит? Я слишком поздно, уже на обратной дороге сообразил, что надо было спросить. А ты спросила?» Соня хотела честно ответить, что нет. Но вместо этого почему-то сказала: «То ли название древнего города, то ли имя волшебного джинна, который его якобы основал. То ли не джинна, а просто старого цыгана, пра-пра-прадеда Джанго… – На этом месте она опомнилась и от смущения рассмеялась: – Извини, дорогой. Ерунду говорю. Но я не нарочно. Само как-то вырвалось. Не было плана тебя разыграть. На самом деле, я тоже не спрашивала их про название. Или спрашивала?.. Представляешь, почти не помню, о чём мы говорили. Точно про торт и что от кофе не будет бессонницы. И что к хорошему легко привыкать».
Жан-Жак понимающе улыбнулся и хотел ей что-то сказать, но тут к кофейне подошли две девчонки, он вскочил и помчался принимать их заказ. Пока его не было, Соня попыталась собраться с мыслями. Достала из сумки блокнот и ручку, чтобы составить план разговора с Жан-Жаком. Столько всего хотела с ним обсудить! А мысли путаются, язык заплетается и самовольно ерунду говорит. Нет уж, лучше по плану! Написала: «1. Пустой город». И зависла над ним. Поняла, что уже не уверена, что город был таким уж пустым. Вроде да. Но, может быть, просто от радости и возбуждения не замечала других машин? Да ну нет, быть такого не может. Как это – не замечала? И при этом нормально доехала, не устроив аварию? Не видела – значит, не было. Надо больше себе доверять.
Когда Жан-Жак наконец вернулся, спросила: «А ты по пустому городу ездил, или на улицах ещё хоть кто-нибудь был?» Он нахмурился, вспоминая: «Да вроде бы по пустому. Хотя это слишком странно. Может быть, я просто их не заметил? Всё-таки невозможно, чтобы в районе полуночи на дорогах не было совсем никого». «И в половине одиннадцатого! – воскликнула Соня. – Я выехала всего в половине одиннадцатого. На улице не было даже курьеров, а это совсем ни в какие ворота. Проще считать это сном». «Проще», – согласился Жан-Жак. «Но ты купил кофе, – напомнила Соня. – И мы теперь его пьём». Жан-Жак кивнул, а она наконец вспомнила, какой должен был быть пункт номер 2 в блокноте: «узнать телефон». И сказала: «Давай какими-то нормальными контактами обменяемся. „Инстаграм“ неудобный. Мне этой ночью очень не хватало возможности тебе позвонить». «Да мне тоже, – улыбнулся Жан-Жак. – Спасибо, что в „Инстаграм“ написала. Я так обрадовался, когда прочитал! Я вообще по складу псих-одиночка. И мне это нравится. Но когда происходят всякие странные штуки, здорово знать, что не только с тобой одним».
Соня, конечно, попыталась отыскать ту заправку. Два раза съездила за город: днём и в одиннадцать вечера. И ни черта. Даже не особенно удивилась, словно заранее знала, что ничего не получится. Ай, да не «словно», она же действительно знала, что ехать туда совершенно бессмысленно, пока не накатит особое вдохновение, когда, смеясь над собой и ликуя, несёшься, как дура, неизвестно куда.
Она, как ни странно, почти не расстроилась. Просто думала: «Жалко, не получилось». Но от этих мыслей не портилось настроение. Оно оставалось отличным вопреки злому умнику здравому смыслу и рациональным соображениям, которые он с собой приносил. Это было не такое острое счастье, как во время тех ночных поездок никуда, ни зачем, но всё-таки именно счастье. Спокойное, можно сказать, привычное, как будто всегда лежало в фундаменте её бытия. Хотя Соня отлично помнила, какая пакость ещё недавно лежала в этом самом фундаменте. Даже не горе – на него давно не осталось сил, поэтому в фундаменте бытия лежал какой-то, прости господи, искусственный заменитель горя, не требующая душевных усилий унылая хренотень.
Теперь всё стало иначе. Хотя реальность объективно с каждым днём становилась всё страшней и бессмысленней, к Соне она была однозначно добра. Счастливое настроение ещё как-то можно списать на выверты психики, которая, не выдержав бесконечного стресса, нашла способ себя защитить. Но кроме настроения было ещё кое-что. Разные мелочи, на которые почти не обращаешь внимания, если они происходят изредка, но благодарно немеешь, осознав, что жизнь теперь состоит практически только из них. Книга, упавшая в лужу, осталась сухой и чистой, нечаянно пролитый кипяток не обжёг, чашка свалилась с полки и не разбилась, любимый кардиган не порвался, когда зацепилась за вбитый в стену крючок, перегоревшая лампочка в коридоре опять заработала, пока Соня собиралась с духом, чтобы залезть на стремянку, – для неё это было чересчур высоко. Полезные домашние мелочи перестали теряться, Соня даже не сразу заметила, что теперь всё нужное как бы само немедленно оказывается под рукой. Одни соседи поделились ранней тепличной клубникой, другие предложили ей место для зимней резины в своём сарае, просто так, бесплатно, ничего не желая взамен. Вообще все вокруг стали какие-то подозрительно милые, в том числе совсем незнакомые люди, курьеры и продавцы. Ничего особенного они не делали, просто так улыбались в ответ на её «добрый день», словно Соня была хорошей приметой или приносила очки в какой-то неизвестной игре. Даже ученики как-то слишком уж стремительно прогрессировали, словно тайком от Сони посещали курсы ускоренного гипнотического обучения, а к ней приходили, только чтобы её удивить. И кстати, бензин в машине всё не заканчивался и не заканчивался, хотя в последний раз заправлялась в апреле, на призрачной, как оказалось, заправке, месяц с лишним уже прошёл.
Всё это в сумме давало совершенно новое качество жизни. Как будто законы физики, химии, биологии и всего остального внезапно решили относиться к людям более бережно. И начали с Сони. Хотя, наверное, не только с неё. «Может быть, – весело думала Соня, – соседи и все остальные стали такими милыми, потому что у них тоже больше ключи не теряются, одежда не рвётся, техника не ломается, не скачет давление и не заканчивается бензин?»
Соня, конечно, хотела обсудить с Жан-Жаком исчезнувшую заправку. Единственный человек во всем мире, с которым можно об этом поговорить! Но каждый раз в последний момент прикусывала язык. Что-то её останавливало. Даже не абстрактное «что-то», а совершенно конкретное опасение: вдруг для Жан-Жака заправка на месте? Но если он узнает, что, с точки зрения Сони, она исчезла, это собьёт его с толку, посеет сомнение, и в следующий раз он тоже ничего не найдёт. Ей самой эта логика казалась абсурдной. Ну и пусть, бережёного бог бережёт.
Проговорилась, только когда Жан-Жак похвастался, что наконец получил заказанный кофе. Целых десять кило. По этому случаю он сам, без помощниц разместил в «Инстаграме» кофейни фото упаковки с зелёными треугольниками и фирменным логотипом Амћöd. Соня сразу к нему примчалась. Попросила: «Продай мне пачку. А лучше сразу давай полкило». Жан-Жак удивился: «Зачем тебе покупать у меня с наценкой? Ты же знаешь, где этот кофе взять». Вот тогда Соня возмущённо воскликнула: «Ничего я не знаю! Я туда ездила, я их искала, заправки там больше нет!» Жан-Жак и бровью не повёл, флегматично кивнул: «Да, бывает такая проблема. Иногда они исчезают. Но потом обязательно возвращаются, верь».
Соня совсем растерялась: «Как это – исчезают и возвращаются? Автозаправка Шрёдингера, то ли есть, то ли нет?» Жан-Жак подтвердил: «Вот именно. Они же цыгане». И замолчал, как будто всё объяснил. «Ну и что с того, что цыгане?» – нетерпеливо спросила Соня. Жан-Жак ответил со скучным лицом, как учитель, вынужденный разжёвывать очевидные вещи: «Цыгане – люди дороги. Когда они перестают путешествовать и оседают на месте, дороги сами приходят к ним. И приводят кого захотят, а кого захотят – уводят. Иногда человека, иногда – целый мир».
«Целый мир, – повторила Соня. – Это цитата откуда-то, или ты импровизируешь на ходу?» Жан-Жак растерянно моргнул и потёр виски. Наконец сказал: «Не импровизирую – вспоминаю. То ли Джанго мне это рассказывал, то ли я в детстве в школе учил». Соня восхитилась: «Ничего себе школа! Даже если ты всё сочинил, это так красиво, что пусть будет правдой». Жан-Жак легко согласился: «Раз тебе нравится, значит, будет. То есть уже так и есть. Но что ты без кофе осталась – это полное безобразие. Придётся пачку по дружбе тебе уступить».
Соня ещё долго как на крыльях летала от его дурацкого объяснения. Цыгане! Дороги! Приводят к ним целый мир! Умом понимала, что полная ерунда, но сердце её ликовало, и Соня повторяла себе слова Жан-Жака: раз мне нравится, значит, так есть.
Так, ликуя, дожила до июня, дождливого, как сентябрь. Жан-Жак приделал навесы над уличными столами, а в кофейню каким-то чудом втиснул ещё два дополнительных. Но мест всё равно не хватало. Кофе Амћöd обладал приворотным действием: кто его раз попробовал, возвращался. И друзей приводил.
Теперь Соня старалась приходить поближе к закрытию, в девять – начале десятого; Жан-Жак, окрылённый успехом, не закрывал кофейню до темноты. После того как уходили последние посетители, они вдвоём ещё долго сидели снаружи, живой рекламой: смотрите, как нам тут хорошо. Жан-Жак курил и рассказывал Соне как будто бы о себе. Про отцовский черешневый сад, и про фей, которым отдавали четвёртую часть урожая, а феи за это присматривали за деревьями, с ними ещё пра-пра-прадед заключил договор. Про «русалочьи письма» – так называют ракушки с буквами незнакомого алфавита, которые изредка находят на берегу; считается, что русалочьи письма приносят счастье, в детстве Жан-Жак нашёл целых три. Про то, как в старших классах ходили на танцы в соседний город короткой дорогой, напрямик через лес; там по карте четырнадцать километров, но если смотреть под ноги и наступать на круглые белые камни, то добираешься за полчаса. Про ресторан, где он после школы работал помощником повара; хозяином был волк-оборотень, щедрый, сердечный, весёлый старик, только иногда по рассеянности превращался прямо среди бела дня у себя в кабинете, поэтому нанял охранников, чтобы они его не пускали в таком виде к гостям выходить.
Слушая его, Соня как бы раздваивалась. Одна её часть считала, что у Жан-Жака богатое воображение, мог бы стать сценаристом, сама бы смотрела такое кино. Другая часть Сони просто радовалась за друга, что у него было хорошее детство и весёлая юность, ясно теперь, почему он такой. Эта двойственность её не смущала. Как будто бы так и надо. Словно всегда была двумя Сонями сразу, с разным житейским опытом, разной логикой, разными представлениями о возможном и невозможном, но с одной на двоих очарованной жизнью бессмертной душой.
Пару раз Жан-Жак ей звонил среди ночи, звал с собой на заправку – поехали! Но Соня отказывалась, говорила: «Не стоит, я пока плохая попутчица, слишком точно знаю, что для меня их там нет».
А однажды в конце июля, устав от жары, вышла из дома в полночь, села в машину, поехала – без задней мысли, просто проветриться, чтобы лучше спалось. Кондиционер она не заправила из экономии: была уверена, в этом сезоне он не понадобится, весь июнь шли дожди. Не угадала и сильно жалела об этом теперь. Ничего, открыла все окна и поехала с ветерком, смеясь от беспричинного ликования и наслаждения быть живой.
Только минут через десять сообразила, что происходит. Пока стояла на светофоре, на всякий случай написала Жан-Жаку: «Я еду, и город пустой». Привычным маршрутом доехала до кольцевой, третий съезд, и потом уже никуда не сворачивать, пока не увидишь вдали косые зелёные треугольники и огромные буквы «Амћöd».
Припарковалась, вошла в магазин; вроде помнила, как у них тут устроено, но всё равно, увидев растения в кадках, удивилась, как в первый раз. Из зарослей вышла Зора, всплеснула руками: «Ну наконец-то! Я вам так рада!» И крепко её обняла. Как будто это не их заправка исчезала, а Соня. И Зора с Джанго часами куковали на обочине трассы, высматривая её. Хотя кто знает, как это выглядит с их точки зрения. Может, и правда целыми днями ждут приглянувшихся чем-то клиентов – когда дорога снова их приведёт?
Джанго, красивая хищная птица, помахал ей рукой, как старинной подружке. Сказал: «Вас так долго не было, что мы доели ваш любимый киевский торт. Хотя он был задуман как бесконечный. Но в рецепт закрался какой-то просчёт». «И даже понятно какой, – ехидно вставила Зора. – Торт получился настолько вкусный, что наши с тобой бесконечности вместили его целиком». Соня улыбнулась им: «Не беда, всё равно в такую погоду лучше мороженое. А ещё мне пачку вашего кофе надо купить». «И заправить машину», – подсказала ей Зора. Соня хотела ответить, что у неё до сих пор почти полный бак, но вовремя спохватилась, что бесконечность бензина может оказаться такой же, как у торта. То есть не совсем бесконечной. Лучше и правда долить.
Отдала Зоре ключ от машины, пошла выбирать мороженое. Взяла брикет из двух половинок – крем-брюле и ванильный пломбир. Сказала, попробовав: «Вкусно, как в детстве. Теперь такого днём с огнём не найдёшь. Хотя у меня есть теория, что на самом деле еда примерно такая же, просто в детстве ощущения были острей. Всё непривычно и удивительно, как в первый раз». «Именно это, – заметил Джанго, – мы всегда добавляем в свои продукты. Секретный ингредиент „первый раз“». «Приворотный! – восхищённо добавила Соня. – Кто попробует, уже не захочет другого». Джанго легко согласился: «Да».
Зора вернулась, отдала ей ключ от машины. Села рядом, сказала: «Хорошо, что вы ни о чём не расспрашиваете. Наши ответы вас бы только запутали, а так однажды проснётесь и сами всё будете знать». Соня кивнула: «Я так и подумала. Вообще, это совершенно на меня не похоже, я любопытная. И дотошная. Обычно не успокоюсь, пока всё по полочкам не разложу. Но под вас у меня пока нет полочек нужной конструкции. Поэтому лучше оставить как есть». Зора снова, как при встрече, всплеснула руками: «Вы удивительная!» Джанго совершенно серьёзно добавил: «И за это однажды получите целый мир». Соня хотела сказать: «Я его уже получила», – но промолчала. Сама понимала, что ей только кажется. Если сравнить мир с платьем, которое на заказ шьёт портниха, на этом этапе с неё всего лишь снимали мерки и выбирали ткань.
Уезжала с заправки без ответов на все вопросы, с полным баком бензина, пачкой кофе и счастливой уверенностью, что много прекрасных встреч и ночных разговоров у них с Зорой и Джанго ещё впереди. Опустила стекло, чтобы её точно-точно услышали, и сказала дороге: «Ты, пожалуйста, почаще меня сюда приводи».
Наутро прочитала ответ Жан-Жака: «Был на нашей заправке с часу до половины второго, жалко, что тебя не застал». Соня точно помнила, что, когда уезжала, часы в машине показывали счастливое время 02:02. Но ответила только: «Да, жалко!» Не хотела много писать. Уже вечером, когда пили кофе на улице (специальный июльский рецепт для знойного вечера: эспрессо, горький газированный тоник, восемь кубиков льда), сказала Жан-Жаку: «Вот интересно, мы с тобой на заправке Амћöd разминулись, потому что у них для каждого гостя своя половина второго, или потому что были в разных мирах? Кто там главный путаник? Время или пространство?» «Я не знаю», – растерялся Жан-Жак. «И я тоже не знаю, – вздохнула Соня. – Но Зора твёрдо мне обещала, что я однажды буду всё знать».
Каждый год в конце августа Соня ездила к морю. Потому что, если не ездить к морю, непонятно, зачем вообще родилась на земле. Комнату всегда бронировала заранее, внутренне содрогаясь от цен, которые росли год от года, урезая её возможности, – две недели отпуска постепенно превращались в десять, восемь, а в прошлом году пять дней.
И вдруг забыла – не поехать на море, а заранее подыскать там жильё. Совсем разучилась планировать и готовиться. Что будет, то будет, пусть идёт как идёт. Просто однажды, проснувшись, воскликнула: «Море же!» – и быстро собрала чемодан, не сомневаясь, что комната как-нибудь да найдётся. Не может быть, чтобы не нашлась. Положила вещи в машину и пошла попрощаться с Жан-Жаком, но предсказуемо не застала его в кофейне: он никогда не работал с утра.
Кофе, приготовленный девчонкой-помощницей, Соня растягивала как могла. Заодно написала ученикам, тем немногим, кто занимался в августе: «Уехала по срочному делу, вернусь – сообщу». Наконец решила больше не ждать Жан-Жака, и тут он наконец появился. По его меркам, в страшную рань. Сразу спросил: «Уезжаешь?» Как будто внутренним зрением увидел лежащий в багажнике чемодан. Соня кивнула: «К морю. На несколько дней». «На пляже под ноги смотри внимательно, – посоветовал ей Жан-Жак. – Вдруг найдёшь ракушку со странными буквами. Русалочьи письма к счастью, ты помнишь? У меня уже есть целых три». Соня улыбнулась: «Да я и так вроде счастлива. Но ты прав, добавка не повредит».
Жан-Жак спохватился: «Точно, добавка! Сейчас, погоди». Убежал и тут же вернулся с двумя чашками кофе для себя и для Сони. Сел рядом, закурил и спросил: «А ты ещё помнишь, как жила раньше? Чем занималась, кого любила, чего боялась, о чём горевала? И всё остальное, что людям о себе положено знать?» «Конечно, помню, – ответила Соня. – То одно, то другое. То третье, то четвёртое. Мне даже нравится. Есть из чего выбирать».
Пока говорила, думала, просто шутит. Но замолчав, поняла, что действительно помнит кучу событий, которые точно не могли с ней случиться. Как росла в посёлке у моря и плавать научилась раньше, чем начала ходить. Как впервые в жизни быстро залечила царапину, прикрикнув на неё: «Не боли!» Как, гуляя в лесу, подружилась с духами-невидимками и, пока они были рядом, понимала их волшебный язык. Как каталась с дедушкой-капитаном на его большом корабле. Как пела в большом детском хоре на празднике в честь столетия окончания последней войны на Земле. Как ездила с мамой в Африку записывать звуки ночной пустыни, и мама на их основе потом написала свою лучшую симфонию Данакиль[15]. Как сразу после школы на год поехала в горы, волонтёром на метеостанцию, там была непривычная, трудная и очень весёлая жизнь. Как студенткой хотела выбрать специализацию «языки семейства кошачьих», но оказалось, у неё нет способностей к мурлыканью и рычанию, пришлось учить человеческие романские языки. Подумала: «Какие хорошие воспоминания. Жалко только, что не мои. Что я до сих пор точно знаю: всё это никак не могло со мной случиться. Хотела бы я перестать это знать».
Жан-Жак сказал: «Да, я тоже помню кучу прекрасного. Больше, чем целую жизнь. Но знаешь, что плохо? Есть вещи, которые я не могу забыть. Что люди настолько легко убивают. Что одним это нравится, а другим, пока не пришла их очередь, просто плевать. Пока я об этом помню, всё остальное… не то чтобы не считается. Просто не совсем про меня».
«Не совсем про меня», – повторила Соня. И не заплакала, потому что этого слишком мало. Про самое горькое можно только молчать. Жан-Жак сочувственно улыбнулся: «Не бери в голову, я всегда такой мрачный, если чересчур рано встал». Соня вздохнула: «А может быть, фокус в том, что надо всё сразу в себя вмещать?» Он рассмеялся: «В гробу я видел такие фокусы! Нет чтобы просто вынуть из шляпы парочку кроликов, отпустить их на волю и горя не знать».
По дороге Соня свернула на заправку с зелёными треугольниками. Она помнила, что приехала сюда всего в третий раз. И при этом знала, что очень часто заезжает к Зоре и Джанго. То просто в гости, то по делам. Ей казалось нормальным помнить сразу и то и другое. Как будто всегда только так и жила. «И все, наверное, так живут, – подумала Соня. – А что не рассказывают, понятно. Обычное дело, нечего тут обсуждать».
В саду (в магазине) кроме Зоры и Джанго сидели Сонин старый приятель, похожий на доброго людоеда дальнобойщик Доминик, и незнакомая немолодая блондинка в потрясающем сарафане, скорее всего, его коллега. По крайней мере, она тоже так увлечённо читала, что не заметила, как Соня вошла. И слава богу, что не заметила, дальнобойщиков нельзя отвлекать. Удивительная, конечно, профессия. На грани фантастики. Учёные до сих пор не смогли разобраться, как это работает. Но отсутствие теоретической базы не мешает использовать способности дальнобойщиков для почти мгновенной доставки срочных посылок и скоропортящихся товаров. Их складывают в машину, дают дальнобойщику интересную книгу про город, куда должен быть доставлен груз, тот какое-то время едет в любом направлении, дожидаясь подходящего настроения, наконец, останавливается, выходит из машины и садится читать. И когда дальнобойщик так увлечётся чтением, что обо всём на свете забудет, где-нибудь на улице описанного в книге города появится его грузовик. Вот это, наверное, самое странное: дальнобойщик никогда не перемещается сам – только его машина с товарами. И ничего не получится, если в ней останется пассажир, бодрствующий или спящий, да хоть под наркозом, – это давно доказано экспериментальным путём. Задача получателя – отыскать грузовик по специальному пеленгу и забрать товары, чем быстрее, тем лучше, потому что, как только дальнобойщик перестанет читать, машина вернётся обратно, снова окажется там, где ей положено быть. Конечно, как и в любом деле, иногда происходят накладки: что-то отвлечёт водителя раньше времени или книга окажется недостаточно увлекательной. Но такое случается редко. Дальнобойщики умеют самозабвенно читать.
Ладно, важно сейчас не это. А то, что эти двое сидели с книгами. И глядя на них, Соня вдруг поняла: так вот откуда взялась безумная идея Жан-Жака, будто люди легко, с удовольствием убивают друг друга. Слишком много читал старых книг! «Ну тогда не беда, – с облегчением подумала Соня. – Я и сама через это прошла. Когда на первом курсе читала Гюго с Мопассаном, рыдала от горя и ужаса, хотя преподаватели постоянно напоминали, что наша жизнь совершенно иначе устроена, давным-давно закончились те времена».
Джанго сказал: «Хорошо, что ты наконец-то выбралась к морю. Нет ничего лучше, чем долгий отдых у моря для тех, кому снится всякая ерунда». Соня рассеянно удивилась: «А разве мне снится?..» «Да кто ж тебя знает, – усмехнулся Джанго. – Я в твои сны не подглядывал. Но ты сама на прошлой неделе просила заварить тебе от кошмаров зелёную сон-траву». «Точно! – вспомнила Соня. – Так, значит, она помогла».
Зора дала ей ключи, напомнила: «Там у нас не хоромы, вода в кране холодная. Только в уличном душе тёплая, когда солнце нагреет бак. Но лучше помыться засветло, ночи уже холодные». Соня улыбнулась: «Да вообще не проблема. У нас был такой бак на крыше, когда я работала на метеостанции. Только им и спасались – в горах очень солнечная зима».
Домой возвращалась почти две недели спустя. Могла бы пожить у моря подольше, но знойный август вероломно превратился в дождливый приморский сентябрь. Ну и работа. Соня, пока отдыхала, как раз всё обдумала. И поняла, что уже очень хочет начать.
Первую остановку сделала в середине пути, на обычной заправке. Но тоже хорошей. Здесь были столы под навесом на улице и всюду росли цветы. Пока пила кофе и ела отличный рыбный пирог, написала Жан-Жаку: «Я возвращаюсь. И полный карман русалочьих писем везу». Жан-Жак на радостях ответил ей кучей нелепых стикеров, хотя раньше ими никогда не грешил.
До заправки Амћöd с зелёными треугольниками Соня доехала уже в сумерках. Осень есть осень, рано стало темнеть. Джанго и Зора были ей рады, хоть и ворчали: «Неугомонная! Чего подорвалась? Говорили тебе, хоть месяц живи». Соня смеялась: «В день у моря помещается вечность. Так что двенадцать вечностей с хвостиком я там провела. Руки чешутся поработать. Разнообразия ради – на вас». Джанго просиял: «Так ты согласна?» Соня ответила: «Да. Я сомневалась, потому что боялась не справиться. Хотя с чем тут можно не справиться? Дурная моя голова. Даже не вся голова, а просто привычка сомневаться в своих возможностях осталась то ли от прошлой жизни, то ли от страшного сна. Ай, неважно. Всё равно я почти забыла и то и другое. Видно, твоя сон-трава помогла».