Верко говорит: «Возьми меня на охоту, я сильный, буду сумки нести», – а я говорю: «Ты вообще помнишь, как выглядишь?» А он отвечает: «Естественно помню, я прекрасней всех в мире», – и тут не поспоришь, Верко красавчик, факт. Я и не спорю, но всё-таки спрашиваю: «А ничего, что ты, на минуточку, летающая лиса?» «Ну так и хорошо же, – говорит Верко, – я как раз очень голодный, очень-преочень, меня за весь день никто, кроме тебя, не видел, поэтому и прошусь на охоту, там же вечно куча народу, и дети, ты сама говорила, многие люди берут с собой на охоту детей!»

«На охоту» – это значит, что я иду в супермаркет. Там продаётся еда, я её покупаю и приношу, поэтому в рамках логики Верко в супермаркет я хожу на охоту. В каком-то смысле он даже прав.

Может показаться, я тревожная клуша (да чего уж, клуша и есть), но вот именно в супермаркет я бы предпочла и дальше ходить без Верко. Я люблю гулять с ним по городу, лучше вечером, после заката, но на самом деле вполне нормально и днём, потому что это отличное развлечение – глазеть на людей, которые внезапно увидели Верко у меня за спиной, и с одной стороны, совершенно уверены, что им примерещилось, не бывает летающих лис ростом в полтора человека, их и маленьких не бывает, вообще никаких, а с другой, видят его так же ясно, как меня и друг друга, хоть стой, хоть падай, хоть криком кричи, а Верко есть – красивый как сказка и невозможный тоже как сказка, лучшая галлюцинация сезона, спешите полюбоваться, пока домой с концами не усвистел.

К счастью, – так думаю я – или же к сожалению, – это, понятно, мнение Верко – его пока видят немногие, будем считать, что избранные, хоть секту свидетелей летающих лис собирай. Навскидку, процента два взрослых, примерно каждый десятый подросток, а младенцы, наверное, все подряд; они-то как раз благодарная публика, визжат от восторга, тянут к Верко свои погремушки, явно хотят подарить, да он не берёт, ему такого добра не надо, он даже в детстве с погремушками не играл. Взрослым с Верко сложнее, им в первую очередь страшно; собственно, их можно понять. Когда я впервые увидела Верко, он был совсем крошечный, на ладони у меня помещался, и то я от ужаса чуть с ума не сошла. Поэтому теперь сочувствую всем, кто вздрагивает, отворачивается, убегает от нас или, наоборот, застывает столбом, вращает глазами, щиплет себя, орёт дурным голосом – ну, это обычно подростки, взрослые всё-таки очень редко орут. Но сострадание совершенно не мешает мне получать удовольствие от совместных прогулок, всё-таки это ужасно смешно, а Верко ещё и на пользу, он это ест – не людей, конечно, а их внимание. От каждого стороннего взгляда Верко как бы дополнительно утверждается, овеществляется, становится больше, плотней и сильней. Всего за полгода, прошедшие с нашей встречи, он из крошечной штучки превратился в громилу на добрых полметра выше меня. И когда я к нему прикасаюсь, уже вполне явственно ощущаю – не обычное твёрдое тело, а что-то вроде тёплой шёлковой паутины, но чёрт разберёт, может, это как раз и есть нормальное для него состояние, всё-таки Верко – совсем неземной чувак. Теперь его можно даже припахать по хозяйству. Благо Верко нравится мыть посуду, гладить одежду и отпаривать пятна, а я именно эти занятия терпеть не могу. Но, кстати, если бы и любила, всё равно его припахала бы, потому что, во-первых, так честно, работу по дому надо делить пополам. А во-вторых, реально же чувствуешь себя сияющей небожительницей, когда заходишь на кухню, где старательно драит твои сковородки крылатый ангел с лисьей башкой.

Короче, я гуляю с Верко каждый день, в любую погоду, но в супермаркет его с собой до сих пор никогда не брала. Сама не знаю, чего опасаюсь, кажется, просто того факта, что супермаркет – замкнутое помещение, оттуда, случись что, непросто будет удрать. Но, если подумать, нам-то как раз от людей удирать и не надо. Пусть они сами от нас удирают, если что-то не нравится. И охрану на нас не натравишь: Верко выглядит как галлюцинация, а я – как обычная тётка, которая тут ни при чём.

Верко тем временем продолжает просить: «Ну пожа-а-а-алуйста! Возьми меня на охоту, я давно об этом мечтаю, там такое огромное помещение, бегают дети и всюду лежит еда. Мне сегодня как раз очень надо. Я там наемся – ух! Может, всего за вечер так вырасту, что сразу домой вернусь».

Верко – обжора, каких свет не видывал. Ну, в его положении – без вариантов, хочешь не хочешь, а надо, лопай как не в себя. Во-первых, он ест внимание. Самое вкусное для него – восхищённое, зато в страхе гораздо больше калорий или какого-то их аналога; короче, если такому, как Верко, надо до отвала наесться, лучше всего по-быстрому кого-нибудь напугать. Но внимание – это только полдела. Кроме восхищённых и испуганных взглядов Верко нужна и просто еда. Фрукты и овощи. И орехи. И булки. И мармелад. И крупа. К счастью, Верко вегетарианец, даже от сыра морду воротит, а то не знаю, как бы я его прокормила; всегда была уверена, что зарабатываю неплохо, но это мне только казалось, пока летающую лисицу не завела. Верко говорит, дома он аскет, каких мало, ест только цветы и иногда облака, но облака – это уже не столько еда, сколько пьянство. Так на родине Верко выглядит безудержная вакханалия – взлетаешь с друзьями в небо и жрёшь наперегонки облака.

Но здесь Верко одних цветов недостаточно (хотя все одуванчики и космеи в окрестных дворах он к середине лета подъел). Он должен сытно питаться, на чужбине таким, как Верко, иначе нельзя. Верко надо стать очень плотным, чтобы вернуться домой; как я поняла из его объяснений, при наборе какой-то критической плотности это должно получиться само собой. По крайней мере, до сих пор у всех получалось, Верко знает кучу подобных историй, его соплеменников в силу их летучей природы постоянно куда-нибудь к чертям на кулички заносит; то есть он далеко не первый, кто влип. Но рано или поздно все возвращаются, никто – на этом месте мы с Верко суеверно стучим по дереву – пока не сгинул навек. Все д-гоххи (в переводе – «прекрасные») – это самоназвание летающих лисиц из мира Хой-Брохх (в переводе – «четвёртой радости»; нет, Верко тоже понятия не имеет, как три первые радости выглядят и есть ли хоть где-нибудь названные в их честь миры) – так вот, все они с раннего детства знают: если однажды нелёгкая (лёгкая!) тебя занесёт в другую реальность, главное – не унывать, ничего не бояться да лопать побольше, чего предложат: и внимания, и обычной местной еды.

Правда, наша реальность для этих блудных лисиц – самое опасное место. Здесь таких, как Верко, почти никто не способен увидеть, можно, чего доброго, до полного исчезновения оголодать. Но Верко оказался везучий («И не могло быть иначе, – требует вставить Верко, – невезучий это был бы уже не я»). Он впервые здесь появился прямо у меня на глазах. Я тогда испугалась до полусмерти и этим страхом сразу его накормила, ещё и бублик свой отдала.

Верко тем временем просит: «Возьми меня на охоту, ну мяв!» Он недавно сделал открытие, что, если мяукать, как котик, я начинаю смеяться и ни в чём не могу ему отказать. Я, вообще-то, и так не очень могу, но обычно держусь до последнего, я очень стойкая, когда-то в школе работала. Всего три года, но училки бывшими не бывают, педагогический стаж есть педагогический стаж.

«Ладно, – говорю, вытирая слёзы, – чего я выдумываю, действительно. Какая разница, где гулять. Супермаркет не опасней любого другого места. Пошли!»

Мы выходим из дома, по дороге, в подъезде, столкнувшись с соседкой Альбиной. Она Верко не видит, но явно ощущает его присутствие и всякий раз обходит меня по дуге. Верко в этом смысле – лучший друг интроверта. Я уже и не помню, когда люди приближались ко мне на раздражающее меня расстояние. Как рукой у них эту дурь сняло.

На углу стоит машина полиции, и Верко принимается хохотать. Он всегда смеётся при виде полиции – с тех пор, как я ему объяснила, что по изначальному замыслу полиция должна людей охранять. Верко сперва ушам не поверил: «Охранять? Серьёзно? Вот эти – и охранять?!» А потом схватился за голову и начал ржать. Если учесть, что Верко всех видит насквозь, понятно, почему он так веселится. Впрочем, мне теперь при виде полиции тоже смешно.

Мы идём дальше, в большой супермаркет – там и фрукты с овощами получше, и покупателей в любое время полно. Мне это, понятно, не нравится, но Верко в толпе покрутиться полезно. Пусть побольше народу увидит его. И сама по себе прогулка – хорошее дело. Мы всё-таки редко выходим в город вот так, среди бела дня. Я в будни обычно работаю, хоть и из дома, а Верко читает, говорит, из книг в сто раз приятней и интересней узнавать, как всё в мире устроено, чем просто телепатически вынимать полезные сведения из голов у прохожих. «В человеческих головах, – возмущается Верко, – обычно такая каша, что ничего не понять! Зато в книжках всё внятно, по порядку написано, а в некоторых встречаются примечания, где разные сложные вещи дополнительно объясняются, и вот они такие прекрасные, что страницы хочется целовать».

Но гулять Верко нравится даже больше, чем читать примечания. И сейчас он от радости светится – это, если что, не метафора. От счастья Верко натурально сияет, не особенно ярко, как лампа-ночник; при дневном свете это почти незаметно, но я-то всё вижу, особенно когда Верко оказывается в тени.

Мы неторопливо идём в супермаркет; то есть это я неторопливо иду, а Верко то обгоняет меня, то убегает обратно, то взлетает и кувыркается над мостовой, смешит младенцев, гоняется за собаками, но в целом держится рядом – не потому, что я этого требую: ему самому не особо нравится оставаться на улице без меня. Волшебному существу трудно в одиночку управляться с реальностью, где, согласно законам природы и здравого смысла, его просто не может быть. Память слабеет и мысли путаются, на то, чтобы просто оставаться собой, нужна куча сил. А я, если правильно поняла объяснения Верко, как бы дополнительно утверждаю его своим взглядом и желанием, чтобы он был. По идее это пройдёт, Верко снова обретёт самостоятельность, когда отъестся как следует и станет ещё плотней. А пока он без меня не гуляет, только иногда улетает в небо и кружит в облаках. Говорит, это у него физзарядка, чтобы летучесть тренировать. Но я подозреваю, дело не столько в летучести, сколько в самих облаках. Судя по тому, в каком состоянии Верко со своих тренировок иногда возвращается, наши облака не хуже его домашних годятся для пьянства. А Верко совсем не дурак покутить.

Можно подумать, что Верко ещё подросток, так он себя ведёт. Но оказалось наоборот: дома он такой взрослый, что уже почти старый (если, конечно, не врёт). По словам Верко, летающие лисицы рождаются строгими и серьёзными, порой даже мрачными – те, у кого предыдущая жизнь очень трудной была. Вырастая, они понемногу учатся радости, в начальной школе все уже улыбаются (но не всегда). Подростки ещё гораздо серьёзнее взрослых, но порой принимаются без причин хохотать, и это всегда огромный успех воспитателей; после каждого приступа хохота на уроке у старшеклассников педагоги на радостях, чтобы отметить очередную удачу, отправляются жрать облака. Взрослые д-гоххи обычно уже вполне исполнены радости, чтобы нормально жить, а достигая зрелости, они наконец становятся по-настоящему легкомысленными и восторженными, пускаются на поиски приключений, бурных романов или просто начинают чудить.

На пороге супермаркета Верко говорит мне: «Доброй охоты!» Я его этому выражению не учила, видимо, он накануне «Маугли» прочитал. Верко сияет не как ночник, а как настоящая лампа. И его, в общем, можно понять.

В торговом зале Верко сразу кидается на бананы. Он их обожает, может слопать, подозреваю, центнер. Короче, сколько Верко бананов надо, я в жизни не притащу. Поэтому часто заказываю бананы доставкой, килограммов по десять – пятнадцать, и ещё не было случая, чтобы хоть один банан до завтра дожил.

Теперь я смотрю, как Верко уплетает бананы, и наконец понимаю, почему не хотела, чтобы он со мной в супермаркет ходил. Да потому что он тут всё сожрёт, и мы за это ничего не заплатим. Мы с Верко – грабители! Мы с ним ограбили – грабим вот прямо сейчас – продовольственный магазин.

«Это, конечно, ужас», – думаю я; то есть я пытаюсь думать, что ужас. Но врать не буду, не получается ни черта. «На самом деле, – весело думаю я, – так даже честно. Сразу надо было сообразить. У меня на руках голодный пришелец из невообразимых миров! В одиночку хрен такого прокормишь. Пусть человечество помогает. Для начала хотя бы часть человечества в лице компании, управляющей этой торговой сетью. От них не убудет. Главное, в мелкие частные лавки его не водить».

Мимо везут младенца в коляске, тот тянет к Верко пухлые ручки и что-то лепечет; Верко с невыразимо довольной мордой машет ему, очищая не знаю который по счёту банан. Родители малыша эту довольную морду в упор не видят, ну и отлично. Значит, всё в порядке у нас, как всегда.

«Всё в порядке», – думаю я, выбирая капусту, вернее, делая вид, будто тщательно её выбираю, чтобы под этим предлогом держаться поближе к Верко. Расслабляться всё-таки рано пока. Я же тут не одна, а с Верко! Значит, в любой момент кто-то может заверещать. А если несколько человек одновременно увидят крылатого лиса и заорут, в магазине начнётся паника, народ ломанётся к выходу – ух, как я всё это не люблю! Имеет смысл заранее осмотреться и придумать, как действовать, чтобы драгоценное время потом не терять. Под овощным прилавком… нет, лучше за теми пустыми ящиками, мы вполне поместимся там вдвоём; впрочем, Верко прятаться необязательно, он же умеет летать. Будет сияющим ангелом кружить под потолком супермаркета, чтобы эвакуация шла бодрей; в одной руке гроздь бананов, а в другой, – что здесь хоть немного похоже на дордже? – например, баклажан.

Это так прекрасно, что я начинаю смеяться. Заранее, чего ждать. И Верко тоже смеётся, пережёвывая банан; всё-таки очень удобно, что он телепат. Разговаривать с Верко на людях и так не проблема, в этом смысле сейчас прекрасные времена: нацепила телефонную гарнитуру и говори чего хочешь, хоть мистические пророчества изрекай, никто на тебя не посмотрит косо, даже внимания не обратят. Но всё равно здорово, что Верко меня без слов тоже слышит. А то в магазине так шумно, что пришлось бы орать.

Я продолжаю тискать капусту и внимательно наблюдать. По-моему, когда Верко от пуза наестся, его видит больше народу, чем натощак. Ну или мне только так кажется, сложно быть объективной в вопросе, по которому статистику не собрать. Вот и сейчас я смотрю, как аккуратно люди обходят Верко, чтобы ни в коем случае к нему не прикоснуться, даже пакетом, не дай бог, не задеть, но что они на его месте видят, и видят ли там хоть что-то или просто инстинктивно повинуются смутному ощущению, как моя соседка Альбина, – бог весть.

Ребёнок лет трёх вдруг вырывает ладошку у матери бросается к Верко, обнимает за ногу, стоит, восторженно улыбается, но, к счастью, пока молчит. Мать уводит его, не взглянув на Верко, шипит: «Ты плохо себя ведёшь, нельзя приставать к чужим, извинись», – и малыш, обернувшись, звонко кричит: «Извините!» – а Верко смеётся: «Да всё в порядке!» – и машет ему рукой.

Девчонка-подросток восторженно замирает, достаёт телефон и фотографирует Верко, явно приняла его за косплеера, или как это правильно называется, когда люди наряжаются в персонажей мультфильмов (прекрасная, кстати, легенда для Верко: «сын подружки, косплеер», – если кто-то из соседей его однажды рядом со мной увидит и начнёт расспрашивать, кто это такой). А девочку жалко! Заранее представляю, как она огорчится, когда дома будет искать фотографии и ничего не найдёт. Верко хитрый, он на снимках всегда сперва получается, чтобы никто не заметил подвоха, но изображение исчезает буквально через пару минут. Правда, Верко утверждает, что позже, когда он совсем уплотнится, его фотографии будут храниться гораздо дольше. Возможно, целых два дня. Или три.

Другая девчонка, немного постарше первой, тоже смотрит на Верко, но потом трясёт головой, решительно разворачивается и уходит. Прекрасно, на самом деле, справляется, девчонка – герой.

«И этот тоже герой», – думаю я, разглядывая мужика сурово-богемного вида, явно из тех, кто никогда не входит в запой только потому, что вечно спьяну мимо входа промахивается, поэтому и жив до сих пор. Терпеть таких не могу; боюсь, я им просто люто завидую. Сама хотела бы быть таким мужиком, которые живут, как взбредёт в дурную башку, делают, что им нравится, а их проблемы успешно решают примерно восемнадцать любовниц, друзья и, возможно, жена. С другой стороны, сейчас-то чего завидовать. Всё равно я свою жизнь ни на какую другую не променяю – с тех пор, как в ней появилась невозможная летающая лиса.

Сурово-богемный герой меж тем влюблённо смотрит на Верко. Даже совершенно по-детски приоткрыл рот, лишившись доброй половины своей суровости. Но ладно, так тоже хорош. Не похоже, что он испугался, скорее уж счастлив, почти как младенец. Но при этом явственно побледнел и губы дрожат. И за грудь схватился – это, что ли, сердце у него заболело? Интересно (нет, совершенно неинтересно!), как себя будет чувствовать Верко, если от его неземной красоты чувак отбросит коньки?

«Да ладно, – думаю я, – ничего с ним не сделается. Поудивляется и дальше пойдёт. Может, кстати, бухать завяжет – ну, на какое-то время. Решит, что это был такой специальный предупредительный зелёный (хоть и огненно-рыжий) чёрт».

Но мои аргументы даже внутри головы звучат неуверенно. Вопросительных знаков в этих успокоительных мыслях гораздо больше, чем слов.

Верко тоже чувствует что-то неладное. Думает громко, специально, чтобы я его мысли услышала: «Смотри, человеку сделалось дурно. Давай успокой его!»

«Интересно, как ты это себе представляешь?» – сердито думаю я. Но подхожу к богемному мужику поближе и шёпотом, чтобы больше никто не услышал, говорю: «Если вы сейчас видите крылатого лиса баскетбольного роста с бананом во рту, не волнуйтесь, пожалуйста, ничего страшного не случилось, вы не спятили, это не галлюцинация, всё в порядке, он объективно есть».

Я собираюсь добавить: «Просто здесь снимают кино скрытой камерой», – глупость ужасная, однако уже несколько раз выручала нас. Но условно суровый мужик, бледный, как царь всех поганок, отвечает: «Проблема даже не в том, что я испугался, а в том, что я точно такого же лисьего ангела вот этими вот руками однажды нарисовал», – и зачем-то сует мне под нос свои руки. Они совершенно обычные, с виду чистые, только на ногте мизинца кобальтовое пятно.

Теперь моя очередь стоять с распахнутым ртом и картинно хвататься за сердце (хотя оно, тьфу-тьфу-тьфу, не болит). Спрашиваю: «„Однажды“ – это случайно не в феврале? И не мелом ли на асфальте? И если да, то где?»

Он говорит: «Возле крытого рынка, там через дорогу бульвар, его тогда как раз от остатков снега почистили», – и я киваю: «Ну да».

Мужик наконец отворачивается от Верко, который как раз перебрался к прилавку с манго, и внимательно глядит на меня. Перегаром, кстати, совершенно не пахнет, похоже, он заранее завязал. Наконец говорит: «Спасибо». А я почему-то говорю: «На здоровье», – хотя, по уму, сначала надо спросить: «за что?»

Но вместо этого я быстро, скороговоркой, пока не передумала объяснять, добавляю: «Так он, получается, из вашего рисунка и вылез, прямо у меня на глазах. По его словам, это обычное дело, д-гоххи так путешествуют между мирами: выходят из изображающих их картин. Причём какие попало им не годятся, так что вы, наверное, гений. Через обычный рисунок, сделанный без страсти и вдохновения, д-гоххи не могут пройти. Обычно они попадают в те миры, где о них знают, поэтому, собственно, и могут нарисовать. И уж там-то у них всё в порядке, и встречают, и кормят, и на экскурсии возят, и отпускают полетать в облаках. Д-гоххи очаровательные и с лёгким характером, их везде любят – ну, то есть в нормальных реальностях. Естественно, не у нас. У нас их, во-первых, мало кто способен увидеть. А во-вторых, в них всё равно никто не поверит, даже если своими глазами увидит крылатого лиса, подумает: примерещилось, ерунда. Ну и будем честны, подавляющее большинство людей просто не готовы к близким контактам с иными формами жизни, пусть лучше смотрят фантастические сериалы, нельзя им пока настоящих инопланетян».

Говорю, а сама на всякий случай уже присматриваю путь к отступлению. Вряд ли этот мужик станет гоняться за мной по всему супермаркету, чтобы силой отвести в поликлинику, а всё-таки расслабляться не стоит. Мир, к сожалению, полон заботливых неравнодушных людей.

Но незнакомец только смотрит то на Верко, то на меня; наконец спрашивает: «„Д-гоххи“ – это так называются крылатые лисы?» Я киваю, и он говорит: «Слушайте, но мой рисунок был совсем маленький. А этот чувак великан. Как он оттуда выбрался? Ну чисто технически – как?»

Я говорю: «Так он сперва помещался у меня на ладони. А теперь, сами видите, как отожрался. И по идее будет ещё расти».

Богемный мужик вздыхает: «Вы извините, что я его, получается, бросил. Я же не знал, что мой рисунок ожил. Просто представить не мог, что такое бывает! А то бы взял его к себе и кормил».

Я говорю: «Да вы не волнуйтесь, у него всё в порядке. Вон здоровенный и довольный какой. Он удачливый, только-только успел у нас появиться и сразу же встретил меня. Я его вижу и слышу; никогда не знаешь заранее, какие у тебя однажды откроются сверхспособности и к чему это приведёт. Но мне-то как раз грех жаловаться, Верко отличный. И по идее скоро вернётся домой. Может, к Новому году, может, попозже, этого точно не знает даже он сам. Но говорит, можно не беспокоиться, для таких, как он, любые приключения всегда хорошо заканчиваются. Все д-гоххи очень везучие, это у них такое же общее свойство, как крылья и лисья голова».

«Верко, – повторяет богемный. – Ну надо же. Это его так зовут?»

Я зачем-то пускаюсь в подробные объяснения (любовь к точности всегда была сильнее меня): «На самом деле, немножко иначе, у них совсем другая фонетика. Там в начале слова такой невоспроизводимый то ли чих, то ли фырк. И дальше не легче, например, в середине имени надо беззлобно, даже ласково зарычать. Ужас, короче. И мы решили, лучше уж я буду звать его „Верко“, чем постоянно фыркать, плеваться, хрипеть и чихать».

Верко тем временем по достоинству оценил манго. В смысле лопает так, что прилавки дрожат. Я его раньше манго не угощала, мне просто не по карману, они вон даже со скидкой по два с половиной евро за штуку, а ему меньше ящика глупо и предлагать; короче, отлично всё-таки, что Верко почти невидимый и экономически малограмотный, может с чистой совестью ограбить любой магазин.

«Так вы нормальная, получается?» – вдруг спрашивает богемно-суровый мужик. С учётом контекста это настолько прекрасно, что я глупо хихикаю, а Верко натурально складывается пополам от хохота, из чего, кстати, следует, что он очень внимательно слушает наш разговор.

Незнакомец, надо отдать ему должное, сам улыбается. И говорит: «Я имел в виду, вы не какой-нибудь ангел-оборотень, а человек, как мы все?»

«Ну да, – отвечаю, – обычная тётка. Правда, Верко обещал, что однажды научит меня отращивать крылья и летать в облаках. Но в это поверить, сами понимаете, труднее всего».

Верко, не отрываясь от манго, показывает мне кулак. Как бы в шутку, но на самом деле он вполне по-настоящему сердится, что я не верю в обещанное волшебство. Говорит, что, во-первых, без доверия вырастить крылья будет гораздо сложнее. А во-вторых, что вообще за дела – не верить, он никогда не врёт.

«Прости дорогой, – думаю я специально для Верко. – Я однажды и в крылья поверю. Мне трудно, но я стараюсь. Сам знаешь, я быстро учусь».

«Ты лучше всех в мире», – думает Верко. Поверить в это мне даже труднее, чем в крылья. С другой стороны, глупо ждать от друга объективной, строгой оценки. Особенно если друг – летающая лиса.

Верко берёт под мышку коробку с манго и наконец-то подходит к нам. Влюблёнными глазами смотрит на незнакомца, говорит: «Ты – великий художник! Так здорово меня нарисовал, что я тут у вас воплотился, а это огромная редкость! Ваш мир полон загадок и при этом почти недоступен нам. До сих пор на протяжении обозримой истории здесь побывали всего двое наших, зато одновременно. Ух, им было весело! Спасибо художнику, что сразу вдвоём их нарисовал!»

«Двое, значит», – повторяет богемный мужик; то ли ему это важно, то ли уцепился за самое понятное слово и теперь просто так, для успокоения нервов произносит его.

Верко просит: «Пошли к нам в гости, пожалуйста. Дом, правда, не мой, а Наткин, но ты такой прекрасный, что она, наверное, разрешит», – и хохочет, прочитав мои мысли, три нецензурные и одну саркастическую: «ребёнку нужен отец». Говорит сквозь смех: «Ну пожалуйста, мяу», – и теперь мы смеёмся все вместе, включая условно сурового богемного мужика.

Отсмеявшись, он говорит: «Меня зовут Эрик. Вы не волнуйтесь, я только выгляжу стрёмно, а так – вполне ничего. И зайду совсем ненадолго. Мне дочку с тренировки надо в пять забирать». Я говорю: «Ладно, но тогда, чур, вы арбуз понесёте. Я их обычно доставкой заказываю, но доставка не умеет арбузы правильно выбирать». Верко возмущается: «Что за дела, я у тебя помощник, я умею носить арбузы!» Эрик говорит ему: «Ну так отлично, чем больше упрём, тем лучше», – а мне: «Я готов дотащить сразу два».

Верко пихает меня локтем в бок: «Мне здесь уже надоело, пойду на улицу, а ты давай, поскорей добывай свою колбасу. Не беспокойся, буду стоять возле двери, никуда без тебя не уйду».

«Моей колбасой» он называет всю еду, которую сам не любит. То есть, с точки зрения Верко, сыр, яйца и даже йогурт – это тоже «моя колбаса».

Пока я кручу головой, пытаясь вспомнить, что собиралась купить и где оно в этом зале находится, Верко величаво пролетает над головами охранников с полным ящиком манго подмышкой, самый ловкий в мире продовольственный вор.

«Ни хрена себе, – говорит мой будущий гость и носильщик арбузов. – Он ещё и летает! Чума!» Я киваю: «Естественно, он летает. А вы думали, крылья просто для красоты?»

Эрик вздыхает: «Да я вообще ничего не думал. Только охреневал».

Киваю: «Это я как раз понимаю. Сама до сих пор не сказать, что в себя пришла». И прошу: «Вы пока за ним присмотрите. Развлеките его разговорами. А то быстро соскучится, пока я у кассы болтаюсь, вернётся назад, увидит бананы, и пир начнётся сначала. Так мы до ночи отсюда никуда не уйдём».

(На самом деле, я просто боюсь, что слишком много народу сразу увидит Верко у входа, начнётся паника и скандал, сбежится охрана; всё-таки к ограблениям супермаркетов в компании летающих лисов жизнь меня не готовила, я для этого слишком нервная, привыкла вечно неприятностей ждать.)

Эрик кивает и без вопросов направляется к выходу. Это он большой молодец.

Десять минут спустя, выскочив из супермаркета с тележкой, где лежит десяток белых батонов для Верко на вечер и три здоровенных арбуза, – обещали, пусть волокут! – я обнаруживаю этих двоих у киоска с мороженым. Верко лопает одновременно четыре разных, откусывая по очереди, и выглядит страшно довольным, хотя раньше даже пробовать не хотел. Говорю ему: «Так оно же молочное!» Верко с набитым ртом отвечает: «Хорошо замороженное молоком не считается. Ты тоже не знала? Я так и думал! А Эрик мне объяснил».

Эрик, значит. Объяснил ему, значит. Выискался авторитет.

«Я подумал, – шепчет мне Эрик, – если он из моего рисунка на свет появился, значит, наверняка полюбит мороженое. Лично я килограмм пломбира, если силой не остановят, могу сожрать за один присест».

Я говорю: «Ваше счастье, что у Верко вместо метаболизма – воображение, и ему подходит любая еда, которую он сам по какой-то причине считает съедобной. Включая картон и цветные мелки».

При упоминании картона Верко хозяйственно хмурится и спрашивает: «Слушай, а у нас дома ещё остались коробки? Или мимо помойки надо пройти?»

Дома Верко первым делом суёт в рот добычу – пустую коробку от пиццы – и разрезает арбуз. А Эрик ставит пакеты на пол и говорит мне, смущённо потупившись: «Вы извините, я действительно ненадолго. Не мог не зайти, не каждый день рисунок в гости зовёт!» А я возражаю: «Всё-таки Верко не ваш рисунок, он из него просто вылез. Рисунок – это как пентаграмма для демона. Только не для демона. Дверь».

Эрик вздыхает: «Ну да, извините. Невозможно всё вот так сразу понять!»

Он прав – невозможно. Лично я уже полгода стараюсь. Но до сих пор так ничего толком и не поняла.

Спрашиваю: «Вам кофе сварить или чаю сделать? А может, выпить хотите? Для облегчения понимания. У меня есть бутылка неплохого вина». А Эрик смеётся: «Да, я в курсе, что у меня на роже написано: „пьяница“. Но я даже не то что в завязке. А за всю жизнь ещё толком не развязал!»

Верко встревает: «Зато у нас Натка пьяница! Она, представляешь, всего за три дня может выпить бутылку вина. Одна!» Эрик растерянно улыбается, а я ему говорю: «Да-да, этот тип – непьющий вегетарианец. Такие как он, когда хотят веселиться, грызут облака. Облака! Трудно ужиться с ангелом. Лучше бы действительно котика завела».

Открываю вино, разливаю его по бокалам, как привыкла, каждому пальца на полтора. Эрик говорит: «Да, моя идеальная доза». А Верко восхищённо вздыхает: «Ну вы настоящие алкаши!»

Эрик спрашивает: «А язык как ты выучил? Говоришь, словно знаешь его всю жизнь». Верко фыркает: «Вот ещё, делать мне нечего – сидеть и зубрить! Я даже в детстве, когда все серьёзные и старательные, учебников не признавал. Просто наши тела, овеществляясь в иной реальности, сразу учатся вдыхать её воздух, пить воду, отбрасывать тень и понимать язык. Правда, вслух говорить оказалось гораздо сложнее. Вы издаёте такие странные звуки, с ума можно сойти! Лично я только на третий день…»

Поправляю его: «На четвёртый!» (Ну, я зануда, это уже поняли все.)

«Не придирайся, – смеётся Верко. – Ладно, твоя взяла, на четвёртый. – И повторяет специально для Эрика: – На четвёртый день я вслух словами заговорил. Потому что Натка не все мои мысли слышит. Только некоторые, причём в основном практические, типа „мне холодно“ или „дай пожрать“. Я испугался, что ей так со мной быстро станет неинтересно, и научился издавать ваши нелепые звуки как миленький. Чего не сделаешь во имя любви!»

Верко считает, мы с ним любовники, потому что часто смеёмся вместе, спим рядом и видим общие сны. Из чего я делаю вывод, что д-гоххи всё-таки ангелы, крылья – не случайное сходство. У кого ещё может так проявляться страсть. Для меня-то Верко скорее всё-таки котик – красивый, мягкий на ощупь, спит рядом, проедает примерно две трети зарплаты – обычно чего-то такого и ждёшь от кота. А что говорит человеческим голосом и гуляет без переноски и поводка, так это просто приятный бонус. Никогда не знаешь, какой приз в лотерее выиграешь, когда берёшь в дом кота. К счастью, Верко не любитель обсуждать отношения, он на моё мнение с седьмого неба плевал. Я могу думать, что мне угодно, а он точно знает, что у нас красивый, как в книжках, любовный роман (д-гоххи их обожают и, соответственно, пишут пачками; даже жалко, что он не может сбегать домой, принести пару штук почитать).

Но всё это я Эрику, естественно, не рассказываю. Не настолько пока мы дружны. Строго говоря, вообще нинасколько, хотя он чем дальше, тем больше мне нравится. Но не до такой степени, чтобы смотреть его сны!

Верко говорит Эрику: «Так, ты выпил вино и пьян. Отлично! Я читал, что от пьянства у людей развязывается язык. Давай, рассказывай свою великую тайну! Я умираю от любопытства. Ну пожалуйста, мяв!»

«Какую тайну? – удивляется Эрик. – Я вроде никаких тайн не знаю, а то бы сразу тебе рассказал».

«Так самую главную! – От нетерпения Верко громко хлопает крыльями. – Которая про меня! Откуда ты узнал, как я выгляжу? Во сне увидел? Или налопался мухоморов? Или просто так угадал?»

Эрик смеётся: «Так вот зачем нужны мухоморы! А я-то, дурак, не знал. А с картинкой всё просто: я не придумал, а вспомнил. Видел когда-то давно рисунок, тоже мелом – большой, красивый, на весь тротуар. Там много всякого было – море, рыбы, дома и деревья; кажется, крепостная стена. И над всем этим летали два лиса, очень довольные, с кружками в руках».

«Два лиса! Два лиса! – Верко от радости верещит и кувыркается под потолком. – Ну ничего себе совпадение! Два! Готов спорить, ты видел картину, из которой к вам пришли, – на этом месте он долго чихает и фыркает, называя нам имена своих соотечественников, – в общем, наши герои. Первые исследователи самого недоступного из миров!»

Эрик говорит: «Я не знаю, тебе виднее. Но крылатых лисов там было двое, факт. Я тогда был студентом, в ремесле уже более-менее разбирался, сразу понял, что профессионал рисовал. Я там долго стоял, всё рассматривал, удивлялся – глупо же так стараться, рисуя мелом на тротуаре, где прохожие через час всё затопчут, а остатки смоют дожди. На самом деле, неважно, что я тогда подумал. Дураком ещё был. А в последнее время часто вспоминаю этот рисунок и его неизвестного автора. Он теперь мой кумир».

Верко кивает: «Ещё бы! Я людей уже изучил. Знаю, что для вас это самое сложное – действовать по вдохновению, не задумываясь, будет ли польза. Трудно вам жить!»

«Да не то слово, – соглашается Эрик. – Но я, сам видишь, попробовал. И не раз! Я теперь часто рисую где попало – на асфальте, на стенах, на салфетках в кофейнях, чем придётся, не задумываясь о пользе. И знаешь, за эти полгода натурально ожил!»

«Вот и отлично! – улыбается Верко. – Рад за тебя. И если всё так удачно сложилось, может, ты согласишься мне компанию нарисовать?»

«Тебе компанию?» – хором спрашиваем мы с Эриком.

Верко отвечает: «Ну да! Мне тут ещё долго болтаться, а в большой компании веселее. Вы вообще представляете, как моим друзьям интересно попасть в этот ваш странный мир?»

Я вздыхаю: «Ох, представляю!» Чего тут не представлять. Воображение тут же услужливо рисует мне апокалипсис: мой пустой холодильник и стая голодных ангелов, в смысле летучих лисиц. Верко мои мысли, конечно, читает и говорит: «Да ты не волнуйся, я теперь умею ходить на охоту, сам их буду кормить». Эрик вряд ли читает мысли, но всё равно сразу всё понимает и говорит: «Вы не волнуйтесь, у меня сейчас продажи хорошие, двоим-троим на пропитание точно хватит. И мастерская большая, можно их там поселить».

Эрик явно готов обсуждать часами рацион своих будущих оживших картин. Но тут его взгляд падает на циферблат настенных часов, и Эрик спохватывается: «Ой, уже без четверти пять! Я за дочкой опаздываю. А можно к вам завтра ещё зайти?»

Я говорю: «Только смотрите, с арбузом!» А Верко смеётся: «И мел разноцветный с собой захвати!»

Закрыв дверь за Эриком, Верко говорит: «Зашибись какая была охота! Я даже не ожидал. Мы поймали художника! И манго – обалденная вкуснота!.. Как думаешь, Эрик к нам точно вернётся? Это ничего, что ты его по рукам и ногам не связала и в подвале не заперла?» Я говорю: «Эй, дорогой, у нас нет никакого подвала!» Верко, картинно схватившись за голову, соглашается: «Ай, ну да».