Мы поехали на ту выставку, потому что любим и ездить, и выставки. Нам интересно искусство, а прокатиться до соседнего города – отдельное удовольствие, но без повода часто лень.

Галерея открывалась в шестнадцать ноль-ноль, раньше в арт-мире не принято, но мы решили выехать в полдень, чтобы погулять по Старому городу до, а не после выставки – всё-таки в феврале ещё очень короткие дни. Однако планы проснуться пораньше и быстро собраться – самые роковые, они не сбываются вообще никогда. В итоге стартовали только в половине второго; я, впрочем, заранее не сомневался, что так и будет. Мы с Зосей совы, а Дарюс хоть и считается у нас ранней пташкой, в тот день вообще всё на свете проспал, потому что всю неделю как-то особо хардкорно работал и зверски устал. Зося наябедничала, что сперва он стонал: «Да ну его к чёрту, езжайте сами!» – но, получив чашку кофе, сразу воскрес и вспомнил, что это, вообще-то, его идея срочно ехать на выставку, он первым о ней прочитал в новостях, залип на картинки и страшно туда захотел. Нас с Зосей, кстати, фотографии из интернета не особенно впечатлили, но спорить с Дарюсом, устремившимся к новому культурному опыту, – ищи дураков. Да и не хотели мы спорить, мы хотели отправиться в путешествие. С начала января не выбирались из города, это очень долго для нас.

В общем, неважно, главное – мы поехали. По традиции выпили кофе на заправке у дяди Ашота в десяти километрах от города, у него всегда отличные африканские зёрна средней обжарки, в кофейне возле дома это просто нормально, но здорово впечатляет, когда вокруг глухие леса. Дядя Ашот был нам рад, но ворчал: «Куда вас понесло в такую погоду, что вам дома не так?» Мы удивились, чем ему погода не угодила. Было пасмурно, сухо и не особенно холодно для февраля. Но примерно на середине дороги внезапно началось что-то вроде метели, только вперемешку с дождём, и мы с Дарюсом принялись обсуждать: «Интересно, это дядя Ашот плохую погоду предвидел или она из его ворчания родилась?» Зося озабоченно хмурилась: «Этот снегодождь, зараза такая, к ночи небось замёрзнет, трасса станет катком». Я её успокоил: во-первых, ниже нуля сегодня даже ночью не будет, я с утра посмотрел прогноз. А во-вторых, на обратной дороге за руль сяду я. «В том-то и горе, что ты», – ухмыльнулась Зося. А Дарюс хихикнул. Наши бесконечные споры о том, кто лучше водит машину, он слушает уже третий год, но они до сих пор его развлекают. Дарюс непривередлив, в нашем исполнении ему нравится всё. Ну он и правда счастливчик. Я бы тоже хотел, чтобы, если мне вдруг приспичит жениться, к моей жене прилагался настолько прикольный брат, который к тому же всегда заявляется к ужину со своими котлетами. Ну то есть не только с котлетами, но котлеты бывают гораздо чаще, чем любая другая еда. Я повар, и у нас в ресторане традиция: в последний час, когда кухня уже не принимает заказы, повар, если хочет, может приготовить из остатков продуктов какую угодно еду для себя. Я обычно жарю котлеты, потому что, во-первых, их обожаю – и есть, и готовить, они у меня получаются круче всего. А во-вторых, жарить котлеты гораздо проще на работе, чем дома: там профессиональная мясорубка и огромная сковородка, буквально за полчаса можно сделать запас на три дня. Впрочем, любой запас, если прийти с ним к сестричке, исчезает за вечер. Потому что во тьме её коридоров водится беспредельно прожорливый хищник-ветеринар. Но лично я только за. Невозможно не полюбить человека, который с такой необузданной страстью пожирает твои котлеты, а перед этим весь день лечил зверей. И вчера лечил, и завтра тоже пойдёт на работу. Все нормальные люди работают максимум три дня в неделю, а Дарюс – практически без выходных. Он не то чтобы не доверяет коллегам, просто его всегда как магнитом тянет на всякий случай заехать в клинику, узнать, как дела, помочь, подсказать, подменить в обеденный перерыв, утешить перепуганную собаку, пока дежурный доктор занят другими, и почему бы заодно не осмотреть её лапу – так и проходит весь день. Зося Дарюса за это ругает, даже я иногда ругаю, потому что никто не железный, нельзя себя гробить ежедневной работой. Но, конечно, он наш кумир.

Думаю, всем уже ясно, что Дарюса я обожаю. Сам бы за него замуж вышел, если бы жизнь иначе сложилась и сестрой родилась бы не Зося, а я. Кто-то должен! Но и так получилось отлично. Мы трое – большие друзья. Люблю приходить к ним ночью после работы с огромным свёртком гостинцев, сидеть на зимней веранде за круглым столом, пить вино или чай, курить одну за другой сигареты и говорить обо всём на свете, пока Дарюс не заснёт прямо в кресле, мы-то с Зосей хоть до рассвета готовы болтать. Нет ничего лучше, чем эти наши общие поздние ужины, как Зося их называет, «заседания тайного общества любителей холодных котлет». Впрочем, выездные сессии общества тоже неплохо нам удаются. В смысле путешествовать вместе мы любим не меньше, чем на веранде чаи гонять. А тут почти два месяца сиднем сидели в городе. Ну, правда перед этим десять дней гостили на юге у наших с Зосей родителей. Вот там мы по-настоящему отдыхали, даже Дарюс в клинику за всё время только дважды звонил. И Зося не включала компьютер, чтобы по привычке не войти в свою почту, не прочитать там письма клиентов и не взяться на них отвечать. Правда, я всё-таки иногда готовил, но на пятерых человек – не считается, это как в выходной для себя. Домой мы вернулись как новенькие, словно мама нас с Зосей (и Дарюса за компанию) ещё раз родила. После такого тотального отдыха заниматься делами – одно удовольствие. Повседневные хлопоты захватывают, как игра.

Но наконец-то мы всё-таки выбрались в путешествие, спасибо выставке. Отличный повод проехаться, даже если там всё, как на фотографиях в интернете, ерунда. Я обычно всегда придираюсь на выставках, но тут заранее выключил критика. Постановил волевым решением, что выставка мне понравится, и точка. И прогулка под мокрым снегом. И кофе, даже если мы промахнёмся, выбирая кофейню, как всегда в путешествиях, наугад.

Погода, кстати, наладилась, пока мы искали парковку поближе к выставке. В Старом городе это непросто: навигатор шалит. Улицы такие узкие, что он их не различает и водит кругами, как леший. В итоге нам пришлось положиться на интуицию и здравый смысл. Припарковались, как потом оказалось, всего в двух кварталах от галереи. И в этот момент на лобовое стекло упал бледный солнечный луч. Всего один, но с учётом недавней метели он показался нам чудом. Каковым на самом деле и был.

Под этим призрачным зимним солнцем мы гуляли, пока совсем не стемнело. В начале седьмого зажглись фонари, и это стало сигналом срочно поворачивать к галерее. Глупо было бы, специально приехав на выставку, на неё не успеть. А до которого часа работает галерея, мы не запомнили. В разные дни недели по-разному, поди такое в голове удержи. В общем, лучше не очень затягивать. Это у нас в столице музеи с галереями открыты почти до полуночи, а здесь вполне могло оказаться, что всего до восьми.

Галерея работала до девяти. То есть два с половиной часа у нас оставалось. Для хорошей выставки в самый раз. А эта была хорошая, хотя лично я въехал не сразу. Подобных картин сейчас много, недавно вошедший в моду новый абстрактный экспрессионизм. Но было у них какое-то общее настроение, вообще ни на что не похожее. Как будто всему на свете кранты. Странное впечатление! Не уверен, что оно мне понравилось. Но что художники очень сильные – несомненно. Вообще не вопрос. Даже удивительно, что они совсем неизвестные. По крайней мере, ни одна из фамилий, написанных на афише, не показалась мне хотя бы отдалённо знакомой. А ведь я интересуюсь современным искусством и у меня довольно цепкая память на имена. «Ну, может они совсем молодые. Мрачные юные гении. Это бы всё объяснило. Для подростков „всему кранты“ вполне нормальный этап осмысления мира», – неуверенно думал я.

Пока Зося с Дарюсом смотрели картины и обсуждали какие-то их особенности, я два раза выскакивал на улицу покурить. Я всё-таки чересчур впечатлительный. И пристрастный. Сам когда-то хотел стать художником, но вовремя понял, что сказать мне особенно нечего. Что жизнь прекрасна и удивительна, все в курсе и без меня. Эту незатейливую концепцию вполне можно выразить салатами и котлетами. И пирогами, конечно, какая концепция без пирога. А сейчас я впервые почти пожалел о своём решении, хотя быть поваром мне до сих пор очень нравится, оказалось, удачно профессию выбрал, прямо страсть и судьба. Но на этой выставке мне позарез захотелось уравновесить мощное, убедительное «всему кранты» другим залом с картинами такой же силы и красоты, но с противоположным посланием. Я даже примерно представил, как именно передал бы формой и цветом свой наивный восторг перед чудом возможности бытия. Как у меня земля поднималась бы к небу, а сверху на неё проливались бы свет и тьма, которые суть одно, как и у этих художников. Только у них свет тоже тьма, а у меня тьма становилась бы светом; словами звучит примитивно, но цветом и формой можно нормально всё передать.

Короче, я был восхищён и раздавлен, счастлив и зол, у меня перед внутренним взором маячила альтернативная выставка похожих, но обратных по сути картин, и за одно только это я был благодарен. Мне нравился юный наивный художник, который снова во мне проснулся и сразу начал скандалить. Спасибо, хотя бы не порывался закрасить чужие холсты!

Когда я вернулся после второго перекура, сперва не увидел в зале Зосю и Дарюса. Удивился, куда они подевались. Я же стоял у самого выхода, они бы мимо меня не прошли. Но потом я заметил Зосину красную кофту в коридоре возле лестницы, ведущей наверх. Я подошёл, и они объяснили, почему-то заговорщическим шёпотом: «Галерейный сотрудник сказал, на втором этаже продолжение выставки, какая-то инсталляция. Ждали тебя, пойдём».

Я сперва хотел отказаться: «Спасибо, идите сами, с меня на сегодня достаточно, и так еле жив». Но потом решил, раз наверху не картины, а инсталляция, можно пойти. Всё-таки инсталляции редко бывают по-настоящему сильными. Зато скучными – часто. А мне сейчас как раз не помешало бы поскучать. Ну и потом на обратной дороге смогу полноценно обсуждать инсталляцию с Зосей и Дарюсом. Увидеть собственными глазами всяко лучше, чем выслушать пересказ.

Мне сперва показалось, я угадал: инсталляция действительно скучная. Что-то подобное я видел уже не раз. В центре зала был построен павильон примерно три на четыре метра, и в высоту тоже около трёх. Непрозрачный, но в нём проделали несколько окон, чтобы зрители могли заглядывать внутрь. Мы заглянули. Внутри павильон был небрежно обклеен обоями, из-под которых виднелись газеты; в прошлом веке так клеили на неровные стены, точная историческая деталь. Всё пространство было под завязку забито вещами, в основном очень старыми, но не по-настоящему антикварными, а середины прошлого века или что-то вроде того. Чего там только не было: мебель, люстры, настольные лампы, пыльные хрустальные вазы, глиняные горшки, вёдра, жестянки из-под консервов, чемоданы, пустые бутылки, скатерти, шляпы, ковры, виниловые грампластинки и целых три проигрывателя для них. Это только малая часть, перечислить всё невозможно. Даже не понимаю, как в такое маленькое помещение влезло столько разнообразного барахла. Некоторые предметы стояли на полу, друг на друге, на полках, а некоторые болтались на шнурках и верёвках, свисающих с потолка. В зале одновременно играли две разные музыкальные записи – опера, кажется, «Тоска», и какой-то блюз-рок в стиле раннего Нейла Янга; собственно, может, не «в стиле», а именно он. Совершенно несочетаемая музыка звучала из разных углов помещения, записи поочерёдно становились то тише, то громче, но, как ни странно, в сумме получилась не адская какофония, от которой хочется сбежать на край света, а притягательный, почти утешительный хаос, постепенно вводящий в транс. Собственно, я и задержался там из-за музыки, хотя мне было неинтересно разглядывать всякий хлам. Я и не особо разглядывал. Стоял, слушал музыку, думал о чём-то своём. Почти забыл, что я нахожусь на выставке, и вздрогнул, когда в зале внезапно стало темно, хотя игры со светом популярны среди современных художников, вполне можно было заранее предсказать такой ход. Потом захламлённый павильон озарился ярким розовым светом, как включают в домах для растений, его почти сразу сменили синий, зелёный, ослепительно-белый, я даже невольно зажмурился и подумал, что надо отсюда сматываться, а то голова разболится, но почему-то остался стоять, где стоял. Наверное, из-за музыки. Всё-таки странное, невозможное сочетание блюз-рока и оперы заворожило меня. Я стоял, свет мелькал – белый, розовый, синий, зелёный. За окном, сквозь которое я заглядывал в павильон, болталась на верёвке жестянка из-под чая или консервов, она была похожа на старинную банку, когда-то стоявшую у нас дома на кухне, родители хранили в ней соль. Тоже квадратная, зелёная, с чёрными пальмами, только наша была покрупнее. Ну или просто в детстве всё кажется больше, чем есть.

Что случилось потом, я не знаю. С моей точки зрения, вообще ничего не случилось, я просто стоял, слушал невыносимую музыку и смотрел на банку, как в ней отражается яркий синий-зелёный-белый-розовый свет. Но вдруг обнаружил, что стою внутри захламлённого павильона, а не снаружи. И банку с пальмами зачем-то держу в руке. Сперва я подумал: хоть бы меня тут не застукали, неудобно получится, вломился прямо в объект искусства, как последний вандал, – и только потом удивился: а как я здесь оказался? Я же всё время оставался на месте, шагу не сделал. А даже если бы сделал, в смотровое окно всё равно не протиснулся бы. Они для этого слишком маленькие. И высоко расположены, на уровне головы человека среднего роста, чтобы зрителям было удобно заглядывать в павильон. Во мне поднималась паника, холодная и пустая, как обморок, я от неё цепенел. Но взял себя в руки, перестал держаться за банку и внимательно огляделся – раз я оказался внутри, пусть даже нечаянно, не соображая, что делаю, значит, где-то должна быть дверь.

Не обнаружив дверь, я заставил себя ощупать стены, хотя прикасаться к пыльным газетам и драным обоям было невыносимо. Зря старался, не нашёл ни намёка на дверь. Как выбираться, вообще непонятно. «Ладно, значит, придётся орать, звать на помощь сотрудников галереи», – мрачно подумал я. Но не смог издать ни единого звука, только открывал рот. Вот тогда мне стало по-настоящему страшно, как никогда ещё не было. Потому что тело мне до сих пор не отказывало. Делало, что я велел. И вдруг перестало выполнять мою волю. А вдруг оно сейчас само перестанет дышать? Я ощутил себя натурально в открытом космосе, в неисправном скафандре. Жуткая жуть! С перепугу я забыл обо всём на свете, даже про Зосю и Дарюса. Хотя они по идее были рядом, здесь, в зале. А значит, могли увидеть меня в окно и спасти.

«Херня тупая это твоё современное искусство. Делают что попало, лишь бы освоить бабло», – сказала за моей спиной Зося. Я не просто вздрогнул, а натурально подпрыгнул, как будто Зосин голос стукнул меня электричеством. Потом обернулся, конечно. Зося была совсем рядом. Тоже как-то сюда залезла… Да нет же, просто зашла. Я только сейчас обнаружил, что у павильона отсутствует одна стена. Как можно было не заметить этого раньше? Наверное, музыка виновата. И вспышки разноцветного света. Наяву усыпили меня.

Я хотел сказать всё это Зосе, но она смотрела на меня с перекошенным от злости и одновременно несчастным лицом, и я заново испугался. В жизни Зосю такой не видел. И, пожалуй, вообще никого, ни разу. Только актёров в старом кино.

Зося сказала: «Пошли отсюда. Надо ехать домой. Пока ещё доберёмся! Мне, между прочим, завтра вставать на работу в грёбаные шесть утра». Я открыл было рот, чтобы попросить: «Не надо, пожалуйста, так шутить, а то я, не дай бог, поверю». И вдруг почти вспомнил, а может быть, не почти, что Зосин офис недавно переехал на другой конец города, ей теперь больше часа туда добираться. Раньше офис был близко, и она могла спокойно спать до семи… Так, нет, стоп, какой вообще может быть офис? Откуда он взялся? Зося, что ли, решила меня разыграть?

Я сказал: «В шесть утра ты обычно ложишься, сестричка. Я даже не знаю, чему удивляться – что ты так глупо шутишь, или что я тебе на секунду поверил. Почти вспомнил, куда переехал твой офис, прикинь».

Зося растерянно моргнула. Потёрла виски руками. Ладно, по крайней мере, она больше не выглядела злой. Сказала: «Сам ты „глупо“, я вообще не шучу», – и надолго умолкла. А я снова вспомнил этот её чёртов офис. И как Зося ревела, когда они переехали, потому что теперь ей придётся каждый день вставать в шесть утра. Этого быть не могло, так вообще не бывает, жизнь иначе устроена – это я тоже помнил. Совершенно взаимоисключающие вещи одновременно помнил одной и той же свой головой!

Я сказал Зосе: «Так, стоп. Я, наверное, понял. Это вспышки света и музыка немножко свели нас с ума. Или просто загипнотизировали. Поэтому мы теперь вспоминаем всякую безумную ерунду».

«А зачем мы вообще поехали на эту сраную выставку? – жалобно спросила Зося. – Могли же остаться дома. И бензин дорогой не тратить. На хрена нам оно сдалось?»

Я напомнил: «Мы же любим ходить на выставки. Да и просто соскучились по путешествиям после дурной бесконечности бессмысленных карантинов, которым не было видно конца. Мы же всю зиму мечтали сесть в машину и поехать хотя бы в соседний город без справок и без намордников. И вдруг карантин отменили, мечта сбылась. Дураками были бы, если бы не поехали. Лично я не верю, что это счастье надолго, правительство просто дурачит нас, дразнится, скоро снова закрутят гайки. Но пока дают, надо брать».

Говорил и сам себе ужасался: господи, что я несу? Как будто излагаю сценарий очень скучного фильма ужасов. Или антиутопии. Поди отличи одно от другого, лично я оба жанра одинаково терпеть не могу. «Прости, сестричка, – сказал я Зосе. – Карантин – это даже тупее офиса. Сам не знаю, как такую фигню придумал. И зачем говорю её вслух».

«Плохо не это, – вздохнула Зося. – А то, что я теперь тоже помню, как мы мечтали куда-то поехать. А нас не выпускали из города. Не только нас, вообще никого. Но как мы к папе с мамой недавно летали и валялись на пляже, я тоже помню. И не понимаю, что из этого правда. Кажется, сразу всё».

Я спохватился: «А куда подевался Дарюс?» Зося скривилась: «Где-нибудь спрятался, чтобы тайком забухать. У него же вечно фляга с какой-нибудь дрянью в кармане, я задолбалась уже отнимать». Пока она говорила, я вспомнил: ну да, ничего не поделаешь, Зоськин Дарюс – алкаш. Спасибо хоть, тихий и довольно вменяемый, по крайней мере пока. Зачем Зося за него вышла, хотя заранее знала, с кем связывается, вот чего я никогда не пойму. Одновременно я искренне изумился: какая может быть фляга? Зачем Дарюсу тайно бухать? Кто алкаш? Наш Дарюс, который всюду ходит с термосом чая, изредка за компанию с нами выпивает полбокала вина, а потом этим страшно гордится, как героическим подвигом? Полный абсурд.

«Так, Зосенька, стоп, – сказал я. – С нами обоими творится неладное. Мы зачем-то придумываем какую-то мрачную херь и сами же в неё верим. Уверен, это из-за инсталляции. Художник та ещё гадина, хоть и гений. Нельзя такое делать с людьми. Пошли отсюда, отыщем Дарюса, и на улицу. На свежем воздухе сразу придём в себя».

Дарюса долго искать не пришлось. Он сидел на полу, прислонившись к стене, обклеенной газетами и обоями, держался руками за голову, молчал, но при этом казалось, что выл. Мы оба обняли его, и Дарюс сказал: «Ты была права, Зосенька, нельзя так много работать. Я, кажется, немножко сошёл с ума. Думаю ужасные вещи. То есть я их не просто думаю, а как бы вспоминаю. Или даже знаю по умолчанию. Очень плохое, не хочу вам рассказывать, особенно про зверей. Но мне самому понятно, что это не может быть правдой. Так что я всё-таки не полностью чокнулся. Не до конца».

Я сказал: «Ты вообще ни насколько не чокнулся, это из-за чёртовой инсталляции. Какой-то сраный гипноз». Дарюс переспросил: «Ты серьёзно?» Зося закивала: «Да, нас с Мареком тоже накрыло. Я даже вспомнила, что мне завтра вставать в шесть утра, чтобы успеть на работу в офис. И до сих пор это помню. И страшно боюсь, что офис окажется правдой. И карантин. И война». Я спросил: «Какая ещё, к лешим, война», – но тут же сам вспомнил, что Россия третий день бомбит Украину, и все теперь ждут, что вот-вот начнут бомбить нас. Дарюс совсем вжался в стену, глаза у него сделались круглые и огромные, как у собаки из сказки «Огниво». То есть на самом деле физически его глаза оставались, какие были, но мне на миг показалось, что они стали больше, чем его голова.

«Ты тоже вспомнила про войну? – спросил Дарюс. – Так получается, война действительно есть?» Зося заревела, как маленькая, а я сказал: «Успокойтесь. Нет никакой войны. Вы что, историю не учили? Войн в Европе уже больше ста лет не было. На других континентах утихомирились сильно позже, но всё равно с окончания последней войны прошло почти пятьдесят лет». Дарюс обрадовался: «Да, это я тоже помню! Просто не знаю, что правда, а что нет. Боялся, что всё хорошее я сам выдумал. Такая защитная реакция психики, например».

Я подумал: «И у меня, наверное, защитная реакция психики». И внутренне рявкнул на себя: «Ну уж нет! Всё что мне нравится – правда. А что не нравится – вымысел. Зосе не надо в офис, Дарюс не пьяница, войн не бывает, это безумие. Не может быть рядом с нами войны!» А вслух я сказал: «Это всё инсталляция. Гадская хрень. В жизни ни на кого не жаловался, но теперь сто процентов пожалуюсь. Потребую разобрать инсталляцию. И вывезти по частям на разные свалки, чтобы точно-точно больше ни на кого не подействовала. Даже ради искусства нельзя так мучить людей».

Зося перестала реветь и сказала: «Пошли отсюда на улицу. Хватит с нас». Помогла Дарюсу подняться с пола и торжествующе воскликнула: «От тебя не несёт перегаром. Значит, ты не алкаш! И всё остальное тоже неправда. Ура!»

Дарюс сказал: «Вот понимаешь. У меня были странные мысли, что надо бы выпить. Я даже нащупал флягу в кармане, открыл, понюхал, мне не понравилось. А потом я вспомнил, что в жизни не пил ничего крепче сухого вина. Но теперь у меня этой фляги нет. Хотя…»

Он ощупал карман, почти беззвучно охнул: «Ой, мама!» Объяснил: «Фляга появилась и снова исчезла. Прямо у меня на глазах. То есть прямо в руках».

«О боже, – вздохнула Зося. И повторила: – О боже». Я её крепко обнял. Дарюс буркнул: «Сто раз уже говорил, мне неприятно смотреть, как вы обжимаетесь. Я, а не ты Зосин муж». Мы хором спросили: «Чего-о-о-о?!» – потому что это было уже вообще ни в какие ворота. Хуже офиса и войны. Дарюс страшно смутился: «Ребята, простите. Говорю же, я чокнулся. Я просто псих!»

«Псих ненормальный», – согласилась Зося. А я напомнил: «На улицу надо срочно нам всем!» Мы вышли из зала в коридор. В коридоре было темно, но я помнил, в какой стороне лестница. На всякий случай включил в телефоне фонарь, подсветил. Однако лестницы не было. Ладно, направление я мог перепутать. Но лестницы не оказалось вообще нигде. Мы несколько раз обошли коридор и не нашли ни намёка на выход. Я даже ощупал стены – вдруг там потайная дверь. Но дверь была только одна: в зал, где нас ждала чёртова инсталляция. Возвращаться туда – ну уж нет! В коридоре я, по крайней мере, точно знал, что мы – это мы, наша жизнь – это наша жизнь, а вымысел – это вымысел. Точка. Вообще неважно, какие глупые мысли притворились воспоминаниями и крутятся в голове. Скорее всего, мы просто уснули из-за света и музыки. Ну или уснул только я один. Тогда вообще хорошо, Дарюс с Зосей скоро спохватятся, найдут и разбудят меня. А если спим все мы трое, тоже не страшно. Галерея закрывается в девять, сотрудникам надоест сторожить наши куртки, и они пойдут нас искать.

Зося сказала: «Я больше так не могу». Села на пол и не заплакала, а замолчала, уставившись в мутную коридорную тьму. Это было гораздо хуже, чем если бы она закатила истерику. Как будто Зося почти умерла. Не вся, а какая-то часть, но самая важная. Мы с Дарюсом сели рядом и оба её обняли. И правильно сделали, потому что какое-то время спустя Зося очень тихо сказала (или очень громко подумала): «Мальчишки мои хорошие, что бы ни оказалось правдой, я вас обоих ужасно люблю».

И тут я вспомнил по странной (но не для повара!) ассоциации: «люблю – котлеты». У меня два этих понятия связаны накрепко, навсегда. Я сказал: «У меня в рюкзаке котлеты и булки. Надо устроить пикник». Зося рассмеялась, явно с ноткой истерики в голосе, но это нестрашно: раз смеётся, значит, жива. Дарюс спросил: «Ты серьёзно?» Я улыбнулся: «Дарька! Такими вещами не шутят. По крайней мере, не я».

Мы сидели на полу в коридоре и ели котлеты. Я их взял не особенно много: был уверен, что мы захотим поужинать в ресторане, поэтому каждому досталось всего по две. Булка оказалась одна, но большая, мы её разломали на три куска. Это было очень странно, конечно – потеряться в небольшой галерее и так долго бродить по тёмному коридору, что пришлось устроить привал. Дарюс сказал: «Твои котлеты – новое слово в психиатрии. Можешь стать народным целителем, кучу народу спасти». Зося, вытирая руки салфеткой, подтвердила: «Лично я уже настолько спаслась, что поняла, где здесь лестница. За той колонной с пожарным щитом. Как мы её не увидели? Ай, ну да, мы же бредили под воздействием инсталляции. А от котлет бред прошёл». Я молчал, потому что боялся заплакать, если хоть слово скажу. Причём не столько от облегчения, сколько от запоздалого горя. От бесконечной жалости к тем несчастным дуракам, в которых мы почти превратились. И от страха, что какая-то часть меня навсегда там осталась. Хотя это всё-таки вряд ли. Котлеты я точно ел всем собой.

«Вставай, пошли вниз», – сказала мне Зося. А Дарюс помог подняться, я не просил, он сам почувствовал, что мне нужна помощь, вот что значит хороший ветеринар. В критических ситуациях ему ничего говорить не надо, Дарюс всё понимает сам.

Когда мы забирали куртки из гардероба, я вспомнил, что собирался пожаловаться. И сказал гардеробщице: «Инсталляция на втором этаже крутая, но на людей очень плохо действует. Я бы к ней зрителей не пускал». Девушка удивилась: «Но там нет никакой инсталляции. На втором этаже у нас мастерская, кабинет и хранилище. И дверь туда заперта». Дарюс с Зосей переглянулись, но спорить не стали. Хотя про инсталляцию на втором этаже им галерейный сотрудник сказал. И я тоже помалкивал. Не хотел разбираться. Думал: так даже лучше. Хорошо, что нет никакой инсталляции. Что она примерещилась. Надеюсь, что только нам.

На улице я сразу почувствовал себя лучше. Пока мы искали кофейню и пили там кофе, мне стало совсем хорошо. Зося осторожно спросила: «Ты сможешь вести машину?» Я ответил: «Мне сейчас кажется, что я смогу вообще всё».

Ну, всё не всё, но из города я выбрался с первой попытки, не петляя и не кружа. По дороге Дарюс и Зося болтали не умолкая, развлекали меня. Но о выставке не говорили ни слова. И я помалкивал. Мне, с одной стороны, хотелось подробно всё обсудить, сравнить впечатления и понять наконец, что с нами случилось. А с другой, я совсем не был уверен, что готов потом с этим пониманием жить.

Когда мы приехали, я сказал: «Вы попали. Я у вас ночевать останусь, хотите вы того или нет. Чтобы прямо с утра проверить, что всё точно-точно на месте, наша жизнь никуда не девалась. Я нервный теперь». Дарюс кивнул: «Я бы сам у нас ночевать остался, если бы и так тут не жил». Зося сказала: «Предлагаю спать всем вместе на диване в гостиной. Если подскочу в шесть утра, вы меня не отпустите в офис. Вдвоём уж как-нибудь да удержите!» Я пообещал: «Раньше полудня с дивана никто не встанет, замётано. А потом пожарю котлеты и устроим на веранде пикник».